Глава 17

1987

Мы говорили с Эрин. Много, все время, как если бы заново узнали друг друга только что. Иногда возбужденно и взахлеб, перебивая и шепотом, сквозь стоны, добавляя нашей страсти прямо-таки запредельной остроты, изливая в словах каждый нюанс того, как чувствуем друг друга, и как же нам запредельно кайфово вместе. Теперь, когда стало можно все, когда больше нечего бояться, не нужно ни капли контроля и осторожности, крыть стало почему-то не жарой безбашенной, а такой интенсивной нежностью, трепетом дурманным, уносило прямо. Может жары у нас и так уже было — больше только в пепел сгореть, а может чувствительность подскочила до такой степени, что каждое легкое касание, даже выдох рваный у кожи, уже лупил диким наслаждением по голым нервам.

Иногда переговаривались тихо-сонно, смакуя просто само ощущение соединившей нас близости, постоянно касаясь ее слегка-слегка, только чтобы убеждаться, что она никуда не исчезает, не истончается.

Пошлили, шутили, дразнили, сюсюкали, вспоминали. Я рассказывал Эрин о своем детстве, о ссылках “отдохнуть” в деревню к деду, которые реально обожал, пусть и понял это, когда их не стало. О том, как познакомился еще в детском саду с Васьком и Тапком, о том, как мы вместе обносили яблони и черешни в окрестных частных дворах, и в нас шмаляли солью.

Как стыбрили бычки под козырьком подъезда и пробовали впервые курить в семь лет, а потом нас дурней тошнило и шатало, но корчили деловые рожи прожженных куряг позеленевшие.

Как лазили по домам под снос, и один раз меня там чуть насмерть не завалило рухнувшей крышей, но обошлось только парочкой сломанных ребер, даже родители ни о чем не узнали, хоть и влетело за грязные и рваные шмотки.

Как в хоккей с командой соседских дворов рубились и мне впервые нос сломали клюшкой, за что я выбил оппоненту зуб, как в прорубь раз провалился, как с крыши в сугроб прыгали и Васька ногу сломал, лошара, а мы его домой на себе перли. А еще как пробирались на местный аэродром, напилить магния на взрывпакеты.

Как противостояли пытавшимся отжимать у нас мелочь старшеклассникам, а потом и подростковым бандам на районе. Признался и как обложался на собственных проводах в армию, нажравшись в дымину, и поэтому обломав себе весь интим с тогдашней подружкой, потому что блевал пол ночи. Трепался о службе в ВДВ, о прыжках с парашютом, как сержант гонял и заставлял отжиматься до черноты в глазах, и о частом полуночном мочилове с оборзевшими дедами, которые все же отвалили от меня в итоге, решив, что бодаться с таким психом на всю голову — себе дороже.

О том, как строили с друзьями мое логово и как шабашили на чужих стройках, как помогали друзьям-знакомым от рэкета отбиваться. Короче, о всей ежедневной ерунде, что происходила в моей жизни до появления Эрин и творилась еще между нашими встречами, но как будто перестала быть настоящей моей реальностью.

Моя девочка засыпала меня вопросами, чаще о самых казалось бы элементарных вещах, вроде как в поезде о цветах, и было так странно, что ее может реально интересовать то, что для меня было обыденностью, которую и не замечал, потому что так принято и было всегда.

Эрин же мне поведала о своем детстве, так разительно отличавшимся от моего, почти бесконтрольно-беспризорного. Юные хранимые Луной первые лет пятнадцать, оказывается, вообще не покидают территорию стаи, потому что склонны к спонтанным переворотам при малейшем волнении. Их постоянно должен контролировать старший наставник и частенько навещает прим стаи, чтобы обуздывать нрав истинной буйной формы, приучать к подчинению и заодно к самоконтролю. Природная агрессия бурлит в них чуть ли не с рождения, поэтому молодняк начинают тренировать днями напролет, чтобы уставали и меньше дрались. Малейшее неподчинение оборачивается жесткими наказаниями. Только ближе к двадцати годам хранимых выпускают на первые свободные пробежки, и они могут увидеть мир вне своей стаи. И только в этом возрасте Эрин перестали муштровать наравне со всеми, потому как, с момента ее вхождения в подростковый возраст и осознания в себе той самой ментальной силы подчинения, больше никто не смел приказывать что-либо будущей приме, а уж тем более оскорблять ее прикосновением без позволения или же наказанием.

Своей матери она не помнила, воспитывал и учил развивать в себе силу подчинения, а также приемам управления стаей ее отец — прим Эдгар. Эрин Эдгаровна тут у меня.

Власть примов неоспорима, неуважение, бунт карается смертью. Но и самим примам недопустимо показать хоть каплю слабости или физической немощи членам стаи, они должны быть гребанными терминаторами какими-то, походу. Так что, возможности просто побыть девочкой, маленькой и любимой, моей красавице так и не представилось. Ничего, буду это исправлять.

Кстати, в момент нашей эпичной встречи она шла на типа свидание с будущим примом другой стаи. По их правилам молодые вожаки должны впервые пересечься один на один, без охраны и присмотра, и эта встреча становилась по сути не столько разведкой на предмет возможна ли симпатия, а по факту эдаким бескровным сражением кто кого ментально подомнет. Короче, к романтике союзы примов никакого отношения чаще всего не имеют. Но вместо примовского засранца появились те чуваки с оружием и все случилось, как случилось, чему я рад пипец как. Нет, не тому, что Эрин пострадала тогда, при воспоминании о ее травмах до сих пор внутри все застывает в ледяную кашу и болит фантомно, а тому, что это привело в итоге нас туда, где мы сейчас.

Жизнь в стае Курта — постоянная готовность отразить любое нападение и подготовка к новым собственным атакам, когда бы прим не решил в них повести. Эти Курта, короче, какие-то дико лютые, даже среди своих, как я понял, и моей княжне однажды придется встать во главе этих зверюг.

— Детка, а в чем прикол постоянно стремиться воевать? — спросил я ее, поднимаясь на локте, и проходясь по обнаженному вызолоченному ярким солнцем телу жадным взглядом. Мы недавно купались в реке, гоняясь друг за другом, потом занимались сексом на отмели, а теперь развалились на траве, обсыхая, согреваясь и остывая одновременно. Я не мог перестать смотреть на Эрин, любоваться ею. Она все та же, моя любимая, которую исцеловал, излапал, облизал с головы до пальчиков на ногах, и прежде готов был жрать глазами ненасытно, сейчас же она стала просто ослепительна. Не знаю в чем прикол, что изменилось в моем восприятии, зрении, но это было пипец как кайфово — просто смотреть на нее, мою. — Ну в смысле, я понимаю, когда кто-то борзеет, лезет сам к вам, пытается отжать что-то ваше. Или, фиг с ним, вы стали нуждаться в том, что есть у кого-то, а они не отдают по-хорошему почти. Но хотеть воевать всегда, это же… Блин, я к тому — а жить спокойно когда?

— А разве полная боеготовность всегда не есть залог спокойствия? —Эрин перевернулась на живот, и у меня тут же потяжелело в паху, как если бы она мне вслух предложила накрыть ее собой и взять снова. Именно так, когда я сзади и над ней, и вынуждаю прогибаться покорно, крыло особенно жестко.

— Ну… в какой-то мере да. Но мне кажется, жить годами на измене, все время ожидая нападения или же того, что тебя бросят в атаку это стемновато. Когда же тогда успеть кайфануть от жизни как таковой? Вот как сейчас мы с тобой. Просто любимся, трындим, бегаем в шкуре за зверьем, в речках купаемся, загораем и не ждем какой-то засады постоянно.

— Я жду. Через двое суток твое первое полнолуние. И тогда ты можешь реально озвереть. А еще, когда мы бегаем я постоянно принюхиваюсь, выясняю не появился ли в окрестностях кто-либо, особенно другие хранимые Луной.

— Вот так новость! — офигел я. — Выходит на полном расслабоне тут только я?

— Думаю это и правильно. Если ты сейчас станешь тревожиться, то можешь чаще спонтанно обращаться. А мы ведь учимся с тобой это жестко контролировать.

— Серьезно? Мне казалось, что с этим у меня нет проблем. Ну разве что я тех первых раз еще в землянке не помню. Было еще, а я не заметил?

— Нет. Но ведь может начаться ближе к полной Луне, и я хочу быть готова. Вообще, очень странно, что у тебя перестройка происходит настолько легко. Меня это прямо настораживает.

— Потому что по закону подлости потом может ка-а-ак бомбануть?

— Да.

— А были случаи?

— Рус, я же тебе говорила насколько мало информации у меня. И вся она о том, как плохо оборачиваются подобные попытки.

— А я вот теперь просто уверен, что о удачных нарочно не писали. У нас то все супер. В начале, конечно, прям жесть была и больно — врагу не пожелаешь, но ты меня держала и вытянула из того пекла и все. Ты оборачиваешься — я за тобой, бежишь — я следом, ты обратно в человека и я. Что тут сложного?

— Ну почему-то же у других не получалось.

— Ну может не все они хотели того, чего и я? Или недостаточно сильно.

— Чего же именно?

— Тебя. Насовсем.

— Рус…

— Не-не-не, не начинай мне тут сейчас задвигать про стаю, и чего ты им там по гроб жизни должна. Или меня точно тогда подорвет. Давай с этим я разберусь чуток потом. Пока кайфуем.

— Ты разберешься? — подняв с травы голову, Эрин искоса глянула на меня с настороженностью.

— Ага. А кто же? Я — мужик, мне и решать вопросы такие.

— Рус! — дернулась княжна, явно собираясь подорваться с места.

— Тш-ш-ш! — шикнул я, накатившись на Эрин, не позволив подняться и вклиниваясь коленями между ее ног, вынуждая их развести для меня. Мгновенно загудевший, что та вышка высоковольтная, член почти идеально вжался в ложбинку между ее ягодицами. Потому что совсем идеально, это когда он дома — в моей Эрин. Навалился и зашептал, прихватывая губами мочку порозовевшего сразу ушка, забалтывая вспышку ее гнева на мою упертость . — Детка-детка-де-е-етка-а-а-моя маленькая, хочу тебя… Сейчас хочу, всегда хочу, каждую минуту хочу… Смотрю — хочу… Во сне хочу, просыпаюсь — хочу… Целую, трогаю, нюхаю — и прям дурею как хочу…

— Ру-у-ус! — ага, уже совсем другая песня, она не про раздражение, а о предвкушении.

— Да, родная, Рус, твой со всеми потрохами … — пробормотал пройдясь поцелуями по ее шее и плечу, вдыхая жадно, каждый раз, как впервые ее аромат, толкаясь бедрами, скользя членом от ее копчика до поясницы и обратно . — Наглый, бесячий, жадный до тебя, как кобелина распоследняя озабоченная, но весь твой. Веришь? Знаешь?

— Да-а-а… — выдохнула со стоном Эрин, прогибаясь подо мной и толкаясь навстречу моим притираниям стояком, что уже вовсю тек горючими слезами на ее кожу. Хочу в нее, всегда хочу, даже когда еще трахаю, хочу снова. Никогда не думал, не знал, придумать даже не мог, что можно вот такого, вот так хотеть — не кайфануть, мощно кончив, не трахать снова и снова почаще, а, сука, жить прямо-таки в своей женщине, не вынимая. Безумие похотливое какое-то, которое внезапно совсем не про похоть, а про обладание, — Ру-у-ус, сейчас!

— Нет! — оттягивать момент, когда обоих закрутит в неостановимом штопоре, который обязательно расшибет насмерть оргазмом — это особый сорт сладко-болезненной дури, сродни пытке, где терпение всегда охереть как вознаграждается. Довести до того, что прямо уже трясет и крышняк косит, когда уже не желание оно — способ выжить.

Прошелся поцелуями-укусами от затылка к плечам моей княжны, упиваясь вкусом кожи, видом мурашек, что приподняли крошечные серебристые волоски-пушок, стонами и рваным дыханием. Губами, легонько зубами вниз по позвоночнику, руками лепя-лапая все на своем пути, языком в ложбинку между ягодицами, находя там и свой собственный вкус. Раньше считал, что как-то это стремно — пробовать себя подобным образом. Но после оборота и с ароматом, со вкусом своей женщины, это стало шибающим в остатки мозгов бешеным коктейлем-возбудителем. Как печать моего обладания, которую я могу потрогать, попробовать и обонять, она должна быть на Эрин всегда, должна и все.

— Прогнись сильнее! — рыкнул, стиснул послушно приподнятые упругие полушария, что уже отметил следами своих поцелуев-укусов, развел, утыкаясь между ними лицом и ныряя языком в бесстыдно открывшуюся, мокро-пряную, щедро-дурманную, мою личную вселенную кайфа.

Эрин задрожала, награждая меня богатством своего отклика, но мне мало было того, что она сама давала, я хотел взять больше. Оторвавшись на секунду, крутанулся, переворачиваясь на спину, запрокинул голову и руки, схватил за бедра стоящую на коленях Эрин, дернул на себя, роняя себе на лицо.

Хер знает, как оно бы правильно, но я тащился именно целовать Эрин между ног. Глубоко, с языком, взахлеб, жадно, почти грубо, почти так, как делал и с ее ртом. Втирался, прям всей мордой, чтобы мокро, чтобы солоно-сладко-скользко по губам-языку-подбородку, чтобы ее стонами мне шарашило по мозгу, посылая жесткие импульсы в пах, от которых самого прогибало в пояснице, как если бы трахнуть само небо собирался. Да только небо для меня одно и зовут его — Эрин. Стоны моей княжны — еще один уровень моего кайфа, она ими пропевает свой путь к оргазму, по которому веду ее я. Не сдерживается, никогда, позволяя мне знать насколько она близко и чувствовать себя, сука, лучшим, натуральным демоном траха.

Эрин почти кричала, дрожа надо мной, она была уже близко, совсем рядом, но я сейчас не хотел отпускать ее одну в полет. Только вместе, я — эгоистичная сволочь, хочу двойную дозу, свою полной мерой и ее, чтобы добрать, и чтобы прям в хлам размотало.

Оторвался, вскочил на колени, мгновенно перевернул Эрин на спину, подхватил под коленями и вломился, зашипев сквозь сжатые зубы. Каждый раз же так — жарища и теснота, один долгий вдох чудиться — невыносимо же это, легкие рвет криком, разум сгорает. А потом все — невыносимо уже остановиться. Рвусь-ломлюсь вперед, в нее, а позади уже стена огня, догоняет и накрывает, вся в нас врезается, впитывается и вырывается наружу таким оргазмом, что не удержать рев звериный.

Минуты спустя Эрин лежала подо мной тихая, расслабленная, в ней не было ни капли тревожности, ее явно не волновало сейчас чертово будущее и все осложнения в нем. Есть только наше здесь и сейчас, и это охрененно хорошо. Я опять своего добился. Да, на этот раз это было просто прекращение спора. Но мне нужна моя княжна, вся, во всех смыслах и навсегда. И шаг за шагом я к этому приду, похрен сколько еще споров и препятствий спустя. По другому с нами не будет.