Глава 18

Наши дни

— Это ничего не значит… — прошептала Эрин, глядя еще совершенно невидяще в потолок. — Ничего не меняет.

— Угу… — проворчал я и снова вдохнул запах ее волос, кожи, общий аромат пряной испарины только что промчавшейся по нам ураганной страсти. Первый порыв, один глоток потрясения-узнавания, ему не утолить такого долгого голода, не унять до конца многолетней тоски, он только снял остроту боли от пытки смотреть на любимую и не сметь касаться. — Согласен, детка. Ничего эти годы не поменяли, потому что ни черта и не может между нами измениться, ни по какой, сука, в жизни причине. Только уйма напрасно просранного времени и страданий.

— Ты как не желал меня слушать тогда, так и не слушаешь сейчас. Действительно в этом плане ничего не изменилось. — голос Эрин окреп, наполнившись раздражением, и она попыталась освободиться из моих объятий и сесть. Я позволил, но только на мгновение, вскочил сам, подхватил мою княжну на руки и понес туда, куда и хотел с того момента, как она попала в мой дом — в спальню.

— Если ты о том, что я никогда не желал соглашаться с тем, что ты вечно твердила о нашем будущем — признаю, не слушал тогда и не собираюсь. И между прочим, был в этом прав. Во всем остальном я ни единого слова твоего не пропускал, Эрин.

— В самом деле? Выходит ты прекрасно слышал о том, что измены я не потерплю и спал с теми женщинами нарочно?

— Детка… — стало внезапно погано, противно от себя самого хоть блюй, да только ничего ведь назад не отмотать. — Я почти ни черта не помню из того времени, кроме одного — ты ушла и не вернулась.

— Если бы ты оказался на моем месте, то принял бы твое объяснение в качестве достаточной причины для прощения? — княжна выскользнула из моих рук, вставая на ноги и оглядевшись в спальне, до которой я не добрался в приступе своего буйства.

— Я ни за что не смогу представить себя на твоем месте, детка. — честно ответил ей. Никогда я ей не врал, а момент, когда мне хотелось причинять ей боль ушел безвозвратно. Хотя… хотел ли я этого действительно хоть когда-то? Скорее уж мир вокруг перепахать и перевернуть вверх дном, за то, что он никак не возвращал мне ее. — Эрик правда мой?

— Да. — после совсем краткой заминки подтвердила Эрин.

И нет, я не истолковал это замешательство как сомнение в ее уверенности в моем отцовстве или вранье во спасение парня. Она не собиралась изначально делиться со мной этой информацией. Если бы не та критическая ситуация, когда мелкий засранец довел меня чуть не до исступления, молотя что не попадя своим языком, то черта с два она призналась бы. Нутром чую — так и есть. Жестоко, детка, но в свете последней информации…

— И ты приходила тогда, чтобы рассказать мне о нем? — проглотив упрек, на который не имел права, спросил ее.

Эрин сделала несколько шагов к окну и замерла там спиной ко мне, обнаженная, прекрасная до моей пронзительной боли, гордо вскинув голову и выпрямившись как-то по-особенному царственно.

— Я приходила, чтобы поступить так, как ты убеждал меня столько времени: бросить стаю, оборвать все связи и уехать в никуда. Поселиться уединенно и растить нашего будущего ребенка. Но это явно не входило в твои планы на тот момент. — в последних словах было столько горечи, что я ощутил ее жгучий вкус почти физически и мой зверь взвыл, моля о прощении.

— Детка… — что тут можно сказать? Как просят прощения за такое? Я бы сам разве простил?

Нет, в самом начале, когда Эрин четко и ясно давала мне понять, что исключительно моей быть никогда не сможет, я себя морально вроде как готовил. К тому, в какой, сука, бараний рог придется мне гнуть свою натуру, чтобы переносить ее уходы к другому. Паскудному приму подходящих кровей. К тому, что однажды она станет носить ребенка от него. Что я никогда не буду тем, кто станет гордо звать ее своей женщиной. Казалось — сдюжу, ради нее, ради нас, если конечно никак по-другому, если не найду способа поставить раком все эти устои гадские хранимых Луной. И вот сейчас, столько лет спустя стою тут и осознаю, что нагнул и прогнул я всех, как хотел и стал тем, кто смело может претендовать на право встать рядом с Эрин, и что ребенка то она моего носила, да только самой Эрин у меня нет. Потому что тогда давно я сам все изгадил.

— Не нужно! — повелительно взмахнула тонкой кистью княжна, останавливая мои жалкие потуги выискать в башке так нужные сейчас слова.— Я считаю, что бессмысленно возвращаться к прошлому. Все, что было в нем уже состоялось и обратной дороги для нас нет, Рус.

— Ни хрена подобного, детка!

— Не называй меня так. Это нечестно.

— Эрин, нечестно отказываться от всего прошлого без разбора, уж не после того, что между нами произошло только что. — возразил ей, подходя и обнимая со спины. Эрин сначала напряглась, явно испытав импульс освободиться, но потом выдохнула, как будто с чем-то неизбежным смиряясь, и прижалась к моей груди спиной.

— В чем разбираться, Рус? Я узнала о своей беременности, сбежала к тебе, решившись отказаться от всего, чем жила и что знала, но застала тебя … как застала. За все эти годы из памяти моей это не стерлось и не перестало причинять меньше боли, так что я не верю, что смогу когда-то простить и забыть. Это во-первых. В моей жизни за это время многое изменилось и теперь главное существо для меня на белом свете — Эрик. Помимо этого, я официально в паре с Георгом, и настало наше с ним время руководить Курта. А то, что случилось только что…

— Ну давай, детка, мне прямо интересно какую уничижительную характеристику ты намерена придумать нашей страсти. — усмехнулся я, обнимая ее крепче, целуя в шею и ловя ответный трепетный отклик. — И ты вспоминала о гребаном Георге пять минут назад, кончая подо мной? Или о своих сто раз клятых Курта? Даже о сыне?

— Нет, не вспоминала! Но время для этих страстей прошло, Рус! Наш шанс быть вместе упущен тогда, хотя по здравому рассуждению я поняла, что его никогда и не было. Иллюзия.

— Хочешь я тебе сию же минуту докажу, что ни хрена не прошло?

— Нет!

Лишь слово, потому что все в ней: дыхание, пульс, язык тела, волна мгновенного отклика-аромата утверждало обратное.

— Не нужно пытаться мне лгать, любимая. И знаешь что? Может тогда и правда наши шансы на счастье были довольно зыбкими, но сейчас все по-другому. Я больше не тот голодранец Рус, новичок-обращенный, делавший первые шаги в мире хранимых Луной и мало что понимавший. Я — Дикий, перемолотивший со своей стаей столько ваших чистокровных ублюдков, что с обращенными наконец стали считаться. А еще у меня теперь есть все, чтобы мы просто могли жить вместе ни о чем не переживая и ни на кого не оглядываясь.

— А ты действительно ни капли не изменился и просто игнорируешь то, что не желает укладываться в твое планы. Да, ты — Дикий, могучий и сила, с которой все теперь считаются. Но ты — враг Курта. И ты … я не смогу забыть…

— Сможешь, Эрин! Тебе придется суметь выбросить это из своей головы, потому что врозь мы уже не будем никогда.

— Память о твоей измене сожрет меня, пойми!

— Ни черта! Я не позволю этому случиться. Сотру эту грязную кляксу из твоей памяти сотнями ночей нашей любви, доказывая, что всегда был только твоим. Не было никогда нашего расставания, поняла? Не было этих лет, не было ничего у меня без тебя.

Эрин победила сама себя, к моему огромному сожалению, вырвалась из моего захвата и развернулась лицом к лицу, сверкая гневным взглядом.

— Ну почему ты такой?! Не работает так все, Рус! У меня были эти годы, была целая жизнь, в которой я сама растила нашего сына. Я не собираюсь делать вид, будто уснула в восемьдесят седьмом и проснулась только вчера.

— А другого варианта нет, детка. Нам нужно наладить нашу жизнь… — я потянулся к ней снова, желая вернуть туда, где ей и нужно быть всегда — в свои объятия, но княжна отступила и решительно мотнула головой, перебивая меня.

— Нет у меня никакой жизни с тобой. У меня есть сын в твоем подвале, избитый, израненный, в унизительных собачьих цепях. умирающий от жажды и голода! Да, я поддалась страсти, но это сиюминутное. Я пришла сюда за Эриком и ради него, а не для того, чтобы выбить себе место в твоей постели, которая, по слухам, и так никогда не пустует.

— Хочешь сказать, что ты за эти года к себе никого не подпускала?

Наша взгляды сцепились и я снова нутром почуял это: она сразу пожалела, что выпалила сгоряча, а во мне тут же эхом сожаление, что тоже не смолчал и полез в то, что пока между нами трогать не стоит — и так ведь все хрупко и зыбко.

— Я не буду говорить с тобой ни о чем таком. Рус, я тебе о сыне, моем и твоем, а ты …

— Стоп! Права! Не заводись и не заводи меня, Эрин. Прости, свыкнуться с мыслью о существовании у меня сына и внезапно проникнуться к нему чувствами и ответственностью не вышло. Дай мне на это немного времени и будь снисходительнее.

— Ты неисправим. — покачала Эрин головой. — Все должно быть по-твоему или никак. Я должна была принять твои планы и бросить все, что знала, должна теперь простить и забыть, должна смириться с тем, что быть нам вместе, должна дать время стать отцом. А что получаю взамен, Рус? В прошлом — изгнание и годы в одиночестве, без помощи и поддержки. Сейчас, когда появилась возможность вернуться и наладить прежнюю жизнь, опять появляешься ты и желаешь все разрушить.

— Не разрушить, детка. Забрать тебя в ту жизнь, которую для нас за это время построил.

— Упрямый ты и наивный, выходит. Члены твоей стаи никогда не примут меня, даже согласись я, а Курта скорее умрут поголовно, чем позволят встать над ними обращенному приму.

— Да плевал я! Если кого-то что-то не устраивает, он может убираться к чертовой матери! — наплевав на все, я рванулся к ней и захватил-таки, сломив краткое и ненастоящее сопротивление, прижал к себе и выдохнул свой кайф и облегчение. Как же это хорошо, когда мы вот так, кожа к коже.

— Ты просто образец мудрого примовского правления. — пробормотала Эрин в мою грудь.

— Я все эти годы не правил, Эрин, а по большей части сражался. — ответил, зарываясь носом в волосы на ее макушке. — Но теперь могу и готов остановиться и моим единственным сражением останеться битва за тебя. — Невыносимо это. — шевельнулась она, упираясь все же в мою грудь ладонями. — Просто отведи меня к Эрику и дай нам поговорить наедине. Это все, чего хочу и о чем прошу прямо сейчас.

— Прямо сейчас наш сын явно не готов адекватно общаться конкретно с тобой, княжна моя. Поэтому ты останешься тут и осмотришься, а я сам схожу к мальчишке и попробую привести его в ум.

— Нет же! Он не станет тебя слушать! Он даже Георга не слушал, хотя считал его отцом.

Не описать с каким сожалением я оторвался от нее и отпустил, направляясь к шкафу за одеждой.

— Станет. В любом случае такого его обращения к тебе я больше допускать не намерен. А насчет этого Георга… у парня есть чуйка, видать, раз он этого засранца ни во что не ставит. Да и упрямство у него явно в меня. Поладим. В общем, будь тут как дома, потому что так и есть, а я скоро вернусь с хорошими новостями.

Не оглядываясь, потому что тогда не уйду уже, я рванул вниз по лестнице, натягивая на ходу футболку.

От дома рванул бегом, не желая терять и секунды лишнего времени, и жмурясь от ощущений от прохладной травы и сухой хвои под босыми ступнями.

— Рус! — окликнул меня вынырнувший из-за деревьев Васек на подходе к дому с подвалом, где держали … моего сына. Нужно к этому привыкать походу. — Ну что, мне приказать готовиться?

— К чему? — не понял я, неохотно притормаживая.

— К разгрому Курта, естественно! — недоуменно воззрился на меня друг. — Сейчас же самый козырный вариант сложился. Старого прима нет, я так понял, нынешняя их королевна под тебя легла и обезврежена, сынок ее, будущее их в нашем подвале. Наверняка они все там в ахренее от всего и самый момент взять их тепленькими и перемолотить окончательно, пока не опомнились.

— На кой хрен нам это нужно сейчас? — раздраженно спросил его. — Они не полезут к нам, сто процентов. Никто не рискнет жизнью Эрин.

— Сейчас-то нет, а что потом будет, а, Рус? Вытащи мозги из штанов, друг, и осознай: если ты хочешь эту свою Эрин навсегда, то должен сделать так, чтобы не остаться с тобой у нее варианта уже не осталось. Не будет ее гребаной стаи и куда она на хрен тогда от тебя денется, а? Кто она без своих Курта? Никто! И звать ее никак! Придется под тебя стелиться, как прикажешь и слова против не возбухать.