Глава 20

Наши дни

— Херни не городи, — отмахнулся я небрежно от Васька, пытаясь мыслями собраться для беседы с борзым юношей, который, внезапно, мой сын.

Сбежал вниз по лестнице в подвал, кивнул парням, несущим вахту в комнате отдыха перед коридором, по обеим сторонам коего и располагались наши камеры. Не пустовала сейчас ни одна, так что общий присмотр был не лишним, как и наблюдение через мониторы за пленниками.

— Как Валентин? — уточнил у Лакела, немногословного здоровяка, освобожденного нами пять лет назад из рабства в стае Чаросет. Редкие были ублюдки, даже среди хранимых Луной чистокровных уродов. Хрен знает, что с ним делала гадина-хозяйка, но, насколько знаю, мужик до сих пор не глянул ни на одну женщину, не важно, обращенную или человека. А желающие сблизиться с ним были, точно знаю, боец он знатный, да и руки к правильному месту приделаны насчет починить-построить-отремонтировать.

— Нормально. Дня за три оклемается, — ответил Лакел. — Ты к пацану?

— Да. Как он? — я глянул на монитор, но увидел там только лохматую макушку Эрика.

— Минут пять, как орать и бушевать перестал. Сопроводить?

— Не нужно. У нас… ну типа семейный разговор будет. И это… запись пока в его камере выруби.

— Угу. Только я бы на твоем месте прям на разговор не рассчитывал, — проворчал Лакел, и вернулся к просмотру боевика, как и остальные двое дежурных.

А я и так ни на что особенно не рассчитывал и, в принципе, смутно представлял о чем говорить с Эриком.

“Привет, парень, я твой папаша, который о тебе ни сном, ни духом всю твою жизнь, потому что феерично облажался перед твоей матерью. Но давай-ка забудем об этом и начнем дружить, потому что твои закидоны и голодовки отвлекают Эрин, и мешают ей сосредоточиться на прощении для меня”...

Угу, представляю куда он меня пошлет. Походу, мальчишка, и правда, весь в меня, а если так, то просто задавить его ментально не выгорит. Как и требовать хотя бы изображения уважения к собственной персоне, не заслужив его реально, бесполезно. Тогда, годы назад, я, конечно, имел в башке четкую схему будущего для нас с Эрин, которая включала и детей, но они должны были появиться потом и как бы постепенно. В смысле, сначала ожидаемо-внезапное “ура, мы беременны!”, потом — толчки в животе, разговоры отцовские с пузиком, наверняка первые седые, а то и выдранные собственноручно волосы во время родов, после сюсюканье с крошечным комочком, бессонные ночи, опять же первые шаги-зубы-слова… Ну, все как полагается, и видел у других или в кино. А тут… Хренакс! тебе сходу борзый недоросль, ничьи авторитеты ни в хер не ставящий.

Сдвинув три массивных засова, распахнул дверь и тут же нарвался на свирепый взгляд сидящего на полу в углу Эрика. Да уж, лучше он выглядеть не стал, разве что свежей крови на нем уже не было, смыли, видать, из шланга, и второй, заплывший раньше глаз открылся. Я вспомнил как смотрела на изрядно помятого сына Эрин и попробовал представить, что она могла чувствовать при этом. Не уверен, что действительно это понял, но приятного мало. Это как бы… пусть бы у тебя лучше болело, чем у него, что ли… Даже передернуло всего, и заныло в костях где-то.

— Договариваться будем, — произнес я, чтобы хоть как-то уже начать.

— А ты кто такой, чтобы я с тобой о чем-то договаривался? — ожидаемо скривил презрительно разбитые губы… сын.

— Я-то? Для своих — Рус, ниче так мужик по жизни, говном вокруг не считают вроде. Для чужих — Дикий, смешавший с дерьмом больше чистокровных мразей, чем ты видал за свою жизнь. А вот кто ты? Я, например, увидел мелкого наглого засранца, обязанного всем в этой жизни своей матери, которой позволяешь себе еще и хамить, и оскорблять.

Эрик дернул головой, как если бы словил от меня леща, от него пахнуло стыдом, но он вскочил, звякнув цепями, и спрятался за мигом скорченной заносчивой мордой.

— И кто меня в это тыкает? — оскалился он на меня. — Не ты ли сам практически назвал ее своей подстилкой при мне и при своих саргах?

Вот тут настал момент устыдиться уже мне, и импульс вины был таким жестким, что пониже сердца все узлом скрутило. Детка-детка, сколько же мне за все свои косяки у тебя прощения вымаливать придется?

— Не совсем так, но в принципе прав, — не стал я задницей вилять, как и строить из себя властного урода в “кто ты такой мне указывать” стиле. — Признаю, что это было по-мудацки. На эмоциях, что, однако, меня не оправдывает, как и тебя. Я за это у Эрин прощения еще попрошу, как и за многое другое, небось, не переломлюсь, и язык повиниться не отсохнет. И ты перед матерью извинишься, Эрик. И перестанешь выделываться, начнешь есть и пить, чтобы поскорее восстановиться.

— Ага, а еще начну перед тобой спину гнуть, подчинение демонстрируя, и папой со слезами на глазах называть? — язвительно скривившись, спросил просящий все же леща юноша. — Не пошел бы ты, Дикий!

Эх, во времена моей молодости за неуважение к старшим и длинный язык выхватить пилюлей можно было запросто, что заметно прибавляло мозгов обычно, но это не наш вариант. На данный момент уж точно.

— Я пойду обязательно, часами тут с тобой проникновенных бесед вести не собираюсь, сынуля. — Ага, ишь ты как дернулся, глазищами желтыми засверкал. Мамкины глаза, мамкины, а вот физиономией в меня походу вышел, отеки чуть спали, и стало заметно. Ну или я внимательнее всматриваюсь теперь. — У нас с твоей матерью еще между собой вопросов дофига. Но сообщу тебе для общего развития: передо мной свои спину не гнут, не принято у нас никакого жополизалова, давлю нещадно я только врагов. А насчет папы… Пока не стоит, малыш. Что-то не вижу я перед собой того, кого захотел бы сыном звать.

— Охренел? Да я… — Эрик рванулся ко мне и чуть не упал на задницу, остановленный цепями.

— Да ты сосунок, который потерпел поражение в первом же реальном замесе, и вместо того, чтобы собраться с силами и бороться дальше, добиваясь реванша, распустил сопли и устраивает детские истерики с голодовками, попытками гордо сдохнуть от жажды, и оскорблениями той, кто дал тебе вообще все, включая и саму жизнь. Вот Эрин хватило решимости, отваги и любви к тебе, чтобы в одиночку явиться во вражескую стаю. А ты на что готов ради матери?

— Ни на что, ясно?! Она с тобой… Ладно еще Георг, пусть из-за этого мы и жили одни, потому что дед злился на мать. А она… от тебя… Кто я теперь? Даже не Курта настоящий… помесок дворняжки какой-то!

— А ты, выходит, сам по себе, без кровей чистых — никто? — поддав в голос презрения, оборвал я его вопли. — Такой слабак, что не в состоянии стать кем-то без толпы-стаи за спиной и врожденного статуса? Не личность, мужчина, которым мать будет гордиться и способный за любой косой взгляд в ее сторону или слово гадкое покарать?

— Кто бы говорил! — огрызнулся Эрик.

— У меня не было стаи в самом начале. Но была пара друзей, да. И бешеное желание расхреначить весь мир хранимых Луной, с его гадскими устоями, из-за которых я потерял твою мать. И я добился того, чего хотел. Сейчас эти твои Курта могут сколько им вздумается вопить, что я — дворняга недостойная, но никто не сможет помешать мне вернуть то, что между нами с Эрин было, и дальше жить счастливо. Никто, даже ты!

— Ну да, достойная участь для примы Курта. Стать рабыней какой-то у обращенного.

Вот же говнюк мелкий языкатый, бьет же, может, и наугад куда попало, но попадает ведь прицельно в болевые точки. Эрин тоже станет жизнь со мной воспринимать как унизительное рабство?

— Не рабыней, а парой, единственной женщиной, которую я любил и люблю. А если тебе так уж противно знать, что я твой отец, то можешь и дальше сидеть тут и упиваться мелочными обидками на судьбу, пока не сдохнешь. Или можешь начать жрать, пить, спать, а потом тренироваться наравне с моими бойцами, и однажды бросить мне вызов, дабы уничтожить источник своего типа позора.

— Что толку? Курта узнают, кто я на самом деле и…

— И что? Ты рос вне стаи, как я понимаю, с какой стати для тебя так важно, кем тебя там станут считать?

— Важно, кем себя теперь считаю я.

— И кем же?

— Ублюдком каким-то, — голос Эрика дрогнул, выдавая эмоции и возмутив меня.

— Ну, тут уж я твою вселенскую печаль не разделю, Эрик, — не смог я сдержать насмешки. — По меркам хранимых я вообще был никем, хуже даже, чем никем. Но стал тем, перед кем эти твои чистокровные ссутся от страха. А ты — просто мажор, неблагодарный маменькин сынок, который собирался жить на всем готовом…

— Это ложь! Если бы так было, то я послал бы Георга, когда он предложил мне повести молодых саргов на тебя! Меня достали косые взгляды и шепотки в спину, после нашего возвращения в стаю! Я хотел доказать всем раз и навсегда, что смогу стать настоящим примом, несмотря на дефект в происхождении или сдохнуть в бою.

Вот оно как. Интересно, а Эрин в курсе, что ее драгоценный муженек практически послал ее сына на смерть? Ведь то, что Эрик не погиб сразу в бою, да и после я его не прибил — чистая случайность.

— И что же изменилось? Проиграть одну драку — не значит потерпеть полное поражение. Красиво и гордо сдохнуть — понты галимые никчемные, драться и хреначить в ответ до победного можно только пока жив.

— С кем драться? С тобой? Как это поможет мне возвыситься у Курта?

— Учитывая то, что я сейчас ваш злейший враг, который никому не по зубам? Победив меня, ты не просто примом у них стать сможешь — долбаным героем-спасителем во веки веков.

— Ерунда. Как будто ты позволишь мне себя победить и не замочишь на упреждение, как только угрозу в силе почуешь. Или эти твои дворняги меня потом скопом не завалят.

— Если бы я оглядывался на чужие позволения и силу, то и жив бы не был давно, Эрик. Подюжишь в честном поединке меня — никто тебя не посмеет тронуть. Но прежде чем встать против меня, сумей хоть одного из моих бойцов победить, тех самых, кого дворняжками кличешь.

— Как будто я уже не!

— Легко калечить кого-то, кто получил приказ брать тебя живьем и не слишком мять потом.

— Да я хоть сейчас готов…

— Ни к чему ты не готов, мальчишка! Ешь, пей, спи. Моим бойцам западло с дохляком будет в спарринг стать.

Я развернулся к двери под злое сопение Эрика, уже будучи уверенным, что с него можно будет снять цепи и ближайшее время ждать закидонов не стоит.

— Эй! Как там… Дикий!

— М?

— Мне маму можно увидеть сегодня?

— Чтобы у нее от твоего вида потрепанного опять сердце кровью обливалось? Нет уж, хоть чуть придешь в порядок, тогда и поговорите.

— Гад ты все-таки… — пробормотал Эрик.

— Сосунок борзый, — ответил я ему, не оборачиваясь, и вышел из камеры.

— Ну как прошло? — спросил меня Лакел на выходе, глянув, как мне почудилось настороженно.

— Нормально. Часик пусть еще поразмышляет, потом жратвы ему дайте и попить, — ответил ему, проводив глазами знакомую женскую фигуру, что стремительно взлетела по лестнице и скрылась за входной дверью, стоило мне появиться. — Если опять выделываться не начнет, то дайте ключ — пусть сам с себя цепи снимет.

— Не рано ли? — засомневался Лакел. — Я понимаю, что он твой сын…

— Остальных пленных Курта выпроводить с нашей территории, — оборвав его жестом, отдал я следующий приказ, и теперь на меня уставились все трое дежурных.

— Босс…

— Не начинайте! Хорош нам тратить на их мелких сошек ваше время и еду.

— А-а-а… — выдохнул Габор и понимающе улыбнулся, отчего его и так узкие глаза стали тонкими щелями, и пояснил остальным: — Не тормозите, у босса в заложницах их прима, на кой теперь вся остальная чистопородная шушера.

Меня покоробила формулировка, но против правды не попрешь. Эрин пока по факту и есть моя добровольная заложница. Вот только остальных Курта я отпускаю не потому, что считаю ее гораздо более ценной заложницей, чем все они вместе взятые. Эрин в моем доме, мне больше незачем враждовать с Курта, да и вообще с кем-либо в этом чертовом мире. Эгоистично, учитывая уже понесенные моей стаей потери? Да, но сейчас личное для меня важнее всего на свете.

Ирина стояла спиной ко мне в десятке шагов от входа в дом с казематом, как я и ожидал.

— Привет, Ир! — окликнул ее, чувствуя нарастающее недовольство от необходимости задерживаться, вместо того, чтобы бегом вернуться к моей княжне. — Как патрули? Новости какие-нибудь есть?

— А разве нам и тут новостей не хватает? — раздраженно ответила вопросом на вопрос женщина.

Между нами никогда не было отношений. У меня в принципе никогда и ни с кем не было отношений после Эрин. Но вот сексом мы с Ириной иногда занимались. Не систематически, как постоянные любовники, а так, скорее уж случайно. Пересеклись, переспали, разбежались. Как и с другими женщинами, что случались у меня. Никакой романтики, даже разговоры все и всегда о делах в стае, она ведь старшая над дальними патрулями у нас.

— Что с тоном? — не стал я ничего сглаживать или игнорировать. Лимит моей гибкости и терпимости на сегодня исчерпан.

— А что теперь с порядками в стае? Очевидно нас ждут скорые и ощутимые изменения.

В ее голосе звенело напряжение на грани дерзости, и стоило бы осадить, ведь путать доброе и слабое не позволяю никому, но я не стал обострять.

— С какой стати?

— Ну как же, вся стая гудит! Нам же внезапно светит слияние с Курта, и у тебя отпрыск образовался, которому ты всех нас однажды и передашь по наследству, как у чистокровных полагается.

— Не рановато ли начались разговоры о подобных глобальных изменениях? — нахмурился я и пошел вперед, не собираясь ввязываться в какие-либо споры. — У меня появилась любимая женщина, и я узнал о сыне, может, вам всем порадоваться за меня немного, а не начинать строить мрачные прогнозы?

— Порадоваться? — рванулась за мной Ирина. — Тому, что ты привел в стаю чистокровную сучку, а она тебе впарила, что ее ублюдок — твой сын?!

— Следи за языком! — рявкнул я на нее, резко развернувшись, и Ирина согнулась как от удара в живот, пораженная моим прорвавшимся ментальным импульсом. — Никто не станет оскорблять Эрин! И Эрика, если он этого реально не заслужит, ясно?

— Ясно, что только она появилась — и ты уже бьешь своих, — пробормотала женщина, медленно выпрямляясь.

— За это прости. Вышло случайно.

— Я-то прощу, Рус. И в этот раз, и потом, сколько смогу. Только станут ли прощать и другие? Как скоро ты останешься один? Эта твоя Эрин стоит того, чтобы ты потерял все, чего достиг? Рус… — ее голос дрогнул, и она схватила меня за локоть, останавливая уже на лужайке перед домом. — Рус… ну взгляни на меня! У тебя могу быть я. Нет, не подхожу, так множество других наших женщин мечтают стать твоими постоянными подругами или даже парой. Зачем тогда нужна эта стерва Курта, которую тебе придется принуждать быть рядом шантажом?

Быстро же у нас информация разлетается. Я коротко глянул на нее, как она и просила, но голова тут же как сама собой под действием мощнейшей гравитации повернулась, притягивая взгляд к входной двери моего дома.

— Не придется, когда я все исправлю между нами. А насчет “зачем” и чего кто стоит… Ир, ты пойми, это всегда была только Эрин. В ней причина всего. Она сделала меня тем, кто я есть. Мечтая вернуть ее в свою жизнь, я делал все, что делал. Стая наша появилась из-за нее, ты сама тут из-за нее, иначе так до сих пор и прозябала в рабынях у Газал, если бы не замучили до смерти уже. Вам всем благодарными моей Эрин стоит быть за то, что теперь свободны и живете как хотите.

— Фигня! — огрызнулась Ирина, буквально отшвыривая мою руку, а не просто отпуская. — Все хорошее ты сделал тогда, когда ее не было рядом. Потому, что она свалила из твоей жизни. А теперь она появилась и все разрушит. Ты все можешь потерять.

— Я никого и никогда силой не держал. Считаете неправым и боитесь за свое будущее — выход там. Я всегда хотел семью именно с этой женщиной, и не откажусь от нее никогда.

— Что же, пеняй тогда на себя, когда она тебя снова кинет или вся стая как раз тебе укажет на выход. Думаешь эта сучка тебе отведет тогда место равного рядом с собой у Курта? Пойдешь в ее гарем вторым мужем, первый же имеется уже, — последнее она уже не говорила — прямо плевалась ядовитой желчью.

— Ир, не порть мое впечатление о себе окончательно, хорош отыгрывать суку, — оборвал ее.

— А ты покажи кто не сука! Все мы ими становимся, когда наши мечты с дерьмом смешивают.

— Я никогда не давал тебе никаких поводов на что-то рассчитывать со мной.

— Дурак ты, Рус, и настоящий непрошибаемый мужик. Чтобы мечтать не нужно поводов, того, что мы бывали близки иногда было вполне достаточно.

— Ир, мы никогда не были близки.

Разговор был закончен, и я просто ускорил шаг, а Ирина осталась на месте. К черту, мне не за что еще и перед ней вину испытывать, я знаю, как все было.

Запрыгнул на крыльцо, проигнорировав ступеньки, и сердце замолотило, как после долгой пробежки. Шагнул в дом и глубоко вдохнул, ловя новый аромат, появившийся в нем. Аромат моей любви.

— Детка! — позвал из коридора, торопливо шагая вперед.

Эрин я обнаружил у разбитого окна в гостиной и понял, что она наверняка видела нас с Ириной. И слышала, по-крайней мере последнее. Но если ее что-то и задело, то виду она не показала.

— Как Эрик? — спросила она, оборачиваясь.

От ее одежды ничего не осталось, так что, она была в одной из моих рубашек. Бледно-голубая ткань свободно спадала с ее плеч, скрадывая изгибы любимого тела, однако скрыть того, как стремительно затвердели ее соски, тряпке было не под силу. Зато взгляд… золотой лед, как будто Эрин, меньше часа назад пылавшей лютым пламенем в моих объятиях, никогда и не бывало. А мне вдруг захотелось… странного. Чтобы она опять взорвалась, показывая мне, что ей ничуть не плевать, что в ней клокочет такое же пекло, как и во мне, при мысли, что кто-то другой, не я, смел касаться, желать… А вместо этого непроницаемый взгляд княжны будто ставил передо мной стену с горящей надписью “Не приближаться!”

Да только клал ведь я всегда на ее стены и запреты.

— Мы с ним пришли к некоему подобию понимания.

— Я могу его увидеть?

— Не сегодня. Эрин, скажи, а почему ты просто ушла тогда?

— Ты о чем? — нахмурилась она.

— О том, почему ты просто взяла и ушла тогда, обнаружив меня в столь непотребном виде. Почему, на хрен, не попыталась мою башку тупую открутить или сердце вырвать?

— Ты совсем рехнулся, меня о таком спрашивать! — маска невозмутимости все же лопнула, возвращая мне мою страстную женщину, а не ту сосульку, которую она опять сто процентов намеревалась корчить, доказывая, что первая вспышка была случайностью и ошибкой. — Да как ты…! Ты пытаешься мне что-то предъявить? Ты кувыркался с девками, пока я в подвале прозябала! Да ты по своему долбаному поселению, похоже, пройти не можешь, чтобы на тебе кто-то не повис уже! Интересно, в твоем окружении остались женщины, с которыми ты не спал? Какой же ты…

Получить новое подтверждение, что моей княжне не все равно и никогда не было, окпзалось зверски приятно. А вот видеть, как ее лицо исказилось, а цитриновые глаза засверкали болью и гневом — нет, абсолютно.

Я рванулся к ней, обнял, обрывая поток ее гневных слов, не обращая внимания на усилия оттолкнуть, прижался губами к ее виску.

— Прости, детка, я просто не могу вытерпеть, когда ты снова закрываешься от меня. Бесит, прям до невменоза… Так долго была далеко… Я не позволю больше расстояния между нами, даже в твоих мыслях.

— И ты считаешь, что провоцируя во мне ревность, добьешься успеха в уничтожении этого расстояния? Ты в своем ли уме?

— Нет, я всего лишь хочу, чтобы ты не пыталась лгать ни себе, ни мне насчет того, что наши чувства не важны и поддаются обузданию по хоть какой-нибудь на этой чертовой планете причине или ради какой-то сраной великой цели, — целовал ее кратко и жадно, скользя губами от виска к уголку рта и обратно, и начав медленно раскачивать нас, как в успокоительном танце. — Расскажи мне как ты жила без меня день за днем, детка. Спроси обо всем, что хочешь знать обо мне без тебя. Никаких тайн и секретов, даже о чем-то неприглядном. Давай пройдем через это и попробуем все заново начать?

— Если заново, то зачем тогда перебирать все прошлое? — Эрин упрямо поворачивала голову, не давая мне своих губ.

— Затем, чтобы в нем не осталось невысказанных обид и гнева.

— Рус, боль от измены не вылечить, просто все однажды высказав. Уж не тогда, когда ты умудряешься дать повод тут же.

— А ты спроси меня обо всем и поймешь, что нет поводов. Уже хоть что-то. И не поможет один раз высказать — выскажи сто раз. По-другому нам никак, Эрин. Мы ведь ищем способ снова быть счастливыми, и найдем, никак иначе.

— Годы прошли, а ты все тот же. Упертый, наглый, уверенный, что все обязательно выйдет по-твоему, — пробормотала Эрин, поднимая голову и давая мне наконец позволение на настоящий поцелуй.

— И все такой же до перекоса крышняка влюбленный в тебя, детка.