Глава 21

Наши дни

Тысячи раз в своих мыслях и снах я говорила с Русом о нанесенной им обиде. До рождения Эрика это вообще было похоже на наваждение круглосуточное. Боль выжигала меня, как бы жестко я не запрещала себе думать о нем. Но во сне становилось только хуже, настолько, что просыпалась я с криком и в липком поту от этого кошмара.

Какой я только не была в этих навязчивых фантазиях и грезах. Презрительно и холодно высказывающей бывшему любимому, размазывающей его жестокими насмешками, чтобы осознал какое он ничтожество, заносчиво напоминала где его место. Орала, упрекала, била, плевала ему в лицо во сне. Пыталась-старалась выдрать из себя эту боль, хоть по чуть, хоть по одному ядовитому корню за раз, но ничего не выходило. Спас меня Эрик своим рождением, не дав рехнуться. И вот теперь я в реальности спокойно рассказывала Русу обо всем, что пережила, и осознавала, что ведь действительно пережила. Нет больше тех гнева, боли, беспросветной тоски, теперь это только память о них.

— Увидев тебя в постели с… этими… я сначала как будто онемела вся. Воздух, земля под ногами, способность хоть пошевелиться — все исчезло. А потом… когда неслась прочь, осознала, что назад тоже не смогу вернуться. Отец запретил мне видеться с тобой и даже запер, чтобы одумалась, а я, сбежав, проявила открытое неповиновение приму стаи, и то, что я его дочь и будущая наследница, все только усугубляло. Это вызов его власти и авторитету. А идти мне было некуда, я не знала жизни вне стаи, кроме той, что показал мне ты.

— Вот за это я чувствую себя последней мразью, Эрин, — в самом начале рассказа я освободилась из объятий Руса и уселась на подоконник, он же примостился у моих ног прямо на полу, поймал ладонь и, то и дело, прижимался губами к моему запястью, как будто контролировал биение пульса. — За то, что по моей вине тебе столько пришлось перенести в одиночку. А вот насчет измен… Знаешь, мать моя отца однажды вроде на этом поймала, и я слышал, как они ругались, и он оправдывался. Мне лет одиннадцать было. Я думал тогда, какой же он жалкий и невнятный в этот момент, еще и типа часть своего косяка пытался на мать перекинуть, а она и так плачет, вот я таким никогда не буду. Не изменю, потому что… ну как можно любить и предать? А если уж облажаюсь, то буду честно выхватывать по-полной. А вот сейчас… Ну не помню я ничего из того времени, детка… — он удержал мою руку, когда я испытала импульс ее отнять. — Нет, стоп, я не пытаюсь сейчас скроить такую нелепую отмазку, нет. Я честно объясняю всего лишь. Я реально не помню никаких деталей. Ты ушла и не вернулась, найти я тебя не смог. Дни-ночи-недели — пламя адово непроглядное и никакой уже надежды в какой-то момент. Вот это единственное и помню, а все остальное… Я, сука, хочу, реально хочу испытывать перед тобой вину за предательство, но почему-то до сих пор чувствую только гнев от потери. Помню только гнев, не похоть, не желание, не даже потребность отомстить тебе за уход таким непотребством — одну лишь ярость. Можешь презирать меня за такое объяснение, но я мог бы переспать тогда с кем-то, только если бы в глубочайшем бухом невменозе видел бы в других тебя.

— Мне простить тебя, потому что ты на самом деле у себя в голове трахался по-прежнему со мной? — Боль была. Когда-то острая, жгучая, кромсающая в кровь сердце, сейчас она ощущалась тянущей, привычной, такой, какой бывает у уже почти заросшей раны.

— Если бы я знал какая причина или какие мои слова помогут тебе меня простить, княжна моя. Но я не знаю, это все только в тебе и от тебя зависит. Я могу и буду умолять о прощении, но сделать эту трудную работу придется тебе, Эрин. Вот ведь, зараза, закон подлости. Когда-то я не был рядом тогда, когда в моих силах было тебе помочь со всеми жизненными тяготами, а сейчас я рядом, и больше ни на шаг не готов отпустить, вот только помочь справиться практически бессилен.

Я не готова была что-то ему ответить, пообещать, представить себя на его месте и понять, как же все вышло, так что какое-то время мы молчали.

— Что было дальше? — понял, очевидно, меня правильно Рус.

— Меня зареванную и оцепеневшую нашел Георг. Поняв в чем дело, он взялся, как всегда, помогать. Нашел машину, чтобы поскорее, пока не кинулись в погоню, увезти меня, хорошенько запутав следы, и деньги на покупку целого заброшенного хутора в лесах в сотнях километров отсюда. Убедил меня написать отцу и все честно объяснить: что сбежала потому, что боюсь его гнева и за жизнь своего ребенка. Что буду терпеливо ждать, пока он перестанет злиться и позволит мне вернутся. Просила оповестить стаю, что взяла в пару, вопреки воле прима, Георга, ребенок его. За это своеволие отец сам якобы и приказал мне убраться с его глаз. Так его авторитет не будет подорван, решение сослать или вернуть из ссылки блудную дочь останется за ним в глазах членов стаи. Честно сказать, я боялась отпускать Георга обратно с этим письмом, ведь отец запросто мог убить его в гневе, и тогда я оставалась вообще одна на всем свете. Но Гера уверил меня, что мой отец все же настоящий прим до мозга костей и, как бы ни злился, не станет так ослаблять стаю, позволив ей потерять не только меня, но и действующего хилиарх-сарга.

Рус отпустил мою кисть и резко поднялся, окатив меня физически ощутимой волной своего раздражения.

— Да уж, Георг своего шанса не упустил, — процедил он сквозь зубы.

— Ты о чем?

— О том, что он заполучил власть у Курта, отправив тебя подальше и подкосив этим твоего отца, — его ответ сочился презрением, возмутившим меня.

— Это не так. Не говори о том, чего не знаешь.

— Детка, я как раз знаю. Неужели ты думаешь, что твой отец, и правда, причинил бы тебе вред? Своей единственной дочери и наследнице?

— Ты не знаешь крутого нрава прима Эдгара, — начала закипать я.

— По-моему, это ты не слишком узнала его настоящее отношение к себе, детка.

О, ну да, Рус как он есть, уверенный, что он один знает и видит все как есть.

— Что тебя заставляет так думать?

— У тебя была эти годы прямая связь с отцом?

— Нет, конечно! Я боялась за жизнь Эрика и не общалась ни с кем из стаи, кроме Геры. Он, соблюдая все меры предосторожности, навещал меня иногда, обеспечивал деньгами, всем необходимым и новостями из стаи. Гера же и привез мне отцовское письмо с прощением и разрешением вернуться нам с Эриком, потому что он решил удалиться от управления у Курта.

— Вот как? — нахмурился Рус, как будто о чем-то задумываясь или прикидывая. — А ты ему, выходит, не поверила сразу?

— Конечно, поверила! Отец не стал бы мне лгать!

Вспомнила, как у меня чуть сердце от радости не выскочило в момент прочтения. Домой! Я могу вернуться домой, туда, где выросла, ко всем и всему, что знала, конец этой долгой тоске! Ну хотя бы ее части.

— Хм… Тогда получается, что миляга Георг очень затянул с доставкой этой корреспонденции. Лет эдак на двадцать с больши-и-им хвостиком.

— Что? — опешила я.

— По нашим разведданным прим Эдгар отошел от активного управления у Курта через шесть лет после твоего бегства. Мы тогда уже растрепали несколько стай, обросли приличной численностью и впервые пошли на Курта. Чисто пощупать ваши силы. Уже тогда рулил там всем Георг. Ты говоришь, что отец позвал тебя назад, когда решил отойти от дел, вот и получается…

— Слушай, Рус, у тебя нет причины пытаться очернить в моих глазах Георга, да и вообще с твоей стороны это делать недостойно! Он мой друг с детства, был рядом и помогал всегда, сколько себя помню! Это его заслуга, что мы с Эриком живы, и ни в чем особенно не нуждались! Его, а не твоя! Это он помогал мне растить сына, а не ты! И между нами никогда не было влечения и близости, так что, ревность, которой так и разит от твоих слов, безосновательна!

— Ревность не отрицаю, но сейчас не в ней дело, княжна моя. Да, он молодец такой, помогал тебе растить ребенка в долбаной дали от стаи, держа по сути в изоляции и сохраняя связь только через себя. Что-то это до хрена похоже на то, что ему было выгодно, чтобы ты оставалась черте где. Эдгар из-за этого потерял всякий интерес к делам стаи, в которой больше не было его потомка, а Георг правил у Курта в свое удовольствие.

— Глупости! Георг предан мне, отцу и Курта! И у него нет полной силы прима. Он не смог бы удержать власть слишком долго, если бы члены стаи не были уверены в поддержке ему моей и отца.

— А она у него и была годами. Удаленно и безопасно для его собственного положения.

— Да почему ты пытаешься выискать в нем изъян? Он мой друг, это проверено годами!

— А Эрика он науськал напасть на моих бойцов тоже по-дружески? — уже откровенно язвительно уточнил Рус, беся меня.

— Мальчишки сами… Георг сказал, что они… — вот тут в груди у меня похолодело.

— А вот наш сын сказал обратное. Кто заслуживает большего доверия у тебя, Эрин?

— Эрик не ладит с Георгом. Он бы его не послушался. Тут что-то не так. Эрик мог неверно понять…

— Мог неверно, — пожал плечами Рус. — Неверно он, неверно я, или же можно так хитро подвести все в разговоре с горячим, чуть что вспыхивающим юнцом, что прямого приказа типа и не было, а Эрик сам решил на слабо доказать. Точно так же, как беременную девчонку в истерике от измены можно убедить, что домой к отцу ей нельзя. И отца ее можно уверить, что возвращаться ты ни в какую годами не хочешь, мол, обиделась на то, что в подвале как зверя держал.

— Это — твои домыслы, Рус! Не настолько уж я глупая девчонка уже, чтобы не понять, что ты сейчас делаешь. Лепишь из Георга врага, чтобы переключить мой гнев с себя на него. Неужели ты думаешь, что это заставит меня быстрее забыть о твоих поступках?

Развернувшись на подоконнике, я выпрыгнула из его дома наружу.

— Мои косяки моими и остаются, Эрин, — спустя мгновенье Рус стоял тоже снаружи передо мной, растопырив руки, как будто я была испуганным животным, которое он старается остановить. — Но меня бесит мысль, что не будь этого засранца — и ты бы осталась, а мы, может, объяснились бы раньше. Не было бы всех этих лет…

— Чушь! Вина твоя, нечего ее на Георга вешать! — не сдержавшись, выкрикнула я. — Прикажи пусть твои сарги отдадут мою машину и выпустят меня с вашей территории.

— Собралась куда-то?

— Да. Я поеду и поговорю с Георгом, а потом и с отцом.

— То есть, ты желаешь по-прежнему сначала услышать его версию всего? Даже не с нашего сына начать, а с него, так?

Между елями мелькнула одна тень, другая. У нашего разговора явно появились свидетели, и я понизила голос.

— Я тебе сказала, что Эрик терпеть не может своего официального отца. И это ведь именно Георга ты обвиняешь, разве не логично мне желать выслушать его?

— Логично собрать все факты, чтобы было его чем припереть к стенке. Но если ты хочешь ехать и послушать его сказки — поехали. — Рус подошел ко мне, взял за руку и повел за собой к центральной аллее их поселения.

— Ты не можешь ехать со мной! — потянула я кисть из его захвата, но он не отпустил и не остановился.

— Нет, детка, это ты не можешь больше никогда и никуда ездить без меня.

— Нам собрать для тебя боевую группу, босс? — раздался мужской голос из густых сумерек.

— Нет, мы просто прокатимся вдвоем с Эрин, — отмахнулся Рус, и я не стала продолжать спор на глазах у его саргов, чтобы не подрывать его авторитет прима.

— Ехать тебе без охраны на территорию Курта легкомысленно, Рус, — сказала только когда мы уже сидели в салоне его авто.

— Если все у вас в стае так, как считаешь ты, то ведь должно быть достаточно одного твоего слова, чтобы никто не посмел атаковать меня. А если нет, то я в состоянии постоять за себя, ты видела это.

Да уж, видела, как он практически размазал по земле лучшую боевую группу Курта с хилиарх-саргом во главе.

— Как вышло, что ты обладаешь такой мощью? — спросила, не отрывая взгляда от мелькающих мимо окон деревьев. — И эта мгновенная частичная трансформация… как ты приобрел подобные способности?

— Просто учился, — пожал плечами Рус, косясь на меня. — В обоих случаях. Почувствовал однажды, что могу придавить противника не только физически, но и морально, ещё до обращения это было. Мне частенько тогда ещё говорили, что в драке я жуткий становлюсь, только глянешь на мою рожу, злостью перекошенную, и охота развернуться и бежать без оглядки. Типа, прям волной какой-то от меня в такие моменты шарашит. — Я вспомнила, каким увидела Руса впервые, ворвавшимся в мою драку лютым берсеркером, бешеным убийственным вихрем, поразившим меня даже в пылу сражения за собственную жизнь, и поняла о чем он. — А уж как впервые схлестнулся с хранимым, то эта фигня ментальная вроде как сама собой впервые выстрелила. Я же не совсем тупой, заметил, обмозговал, попробовал уже потихоньку осмысленно этой силой пошерудить тихонько с согласия друзей. Стало получаться, а дальше уже в реальных боях с чистокровными прокачивал.

— Поразительно. Если бы я этого не видела своими глазами, то ни за что бы не поверила. С этими способностями нужно родиться, потому хранимые так и стараются держать кровь примов в чистоте. Ментальная мощь передается по наследству, и любое разбавление ослабляет ее, — сказала и вынуждена была поправиться. — Должна ослаблять.

— Детка, я-то по факту тебе обязан своим вторым рождением, так что, не усматривал ничего странного, когда эта сила появилась. Стал просто ее наращивать, как мышцу раньше качал на тренажерах.

— А что насчёт частичной трансформации? — напомнила я.

— А что с ней? Удобная штука, по-моему. Если честно, до сих пор не понимаю почему все чистокровные так на нее реагируют. Но это не мешало мне использовать его как трюк для отвлечения внимания противника в драке.

— Скорее уж для того, чтобы его шокировать. Хранимые Луной не могут делать такого. Для нас это нечто вроде волшебства или супер-силы, которой обладали наши предки в мифической древности, так давно, что никто в это уже особо и не верит.

— Это я понять успел. А ещё пришел к выводу, который наверняка разозлит тебя, — снова покосился на меня Рус, наши взгляды сцепились буквально на пару секунд. Тут же подхватило-потянуло-закружило-слило воедино, так легко и мощно, что стоило ему вернуть внимание дороге, и я будто рухнула с высоты на свое сидение, с которого внезапно воспарила. Даже выдох рваный невольно вырвался, как от реального падения.

— Это к какому же? — пробормотала, мотнув головой, выгоняя остатки наваждения.

— Детка… — прошептал мигом охрипший Рус и повторил мои действия, помотав головой, чтобы вернуться мыслями к обсуждаемой теме. — Короче так: чистокровные не только из-за страха перед озверением обращенных всегда держали их под жесточайшим ментальным контролем. Точнее, вообще не из-за этого. А из страха перед тем, что обращенные запросто могут стать сильнее их, если им позволить свободно развиваться и постигать свои новые способности.

— Ну знаешь ли… А как же все летописи …

— Хрень они полнейшая! — припечатал Рус с своей обычной непоколебимой уверенностью в собственной правоте. — Походу, в них писали все как должно быть для сохранения существующего с древности порядка, а не фиксировали настоящую историю.

— Даже если и так, то ведь это явно неспроста! Значит, так было нужно для выживания хранимых Луной в целом.

— Ага, или для сохранения положения чистокровных засранцев относительно их обращенных. Ссыкотно же, когда твой раб однажды может прочитать, что может запросто сам хозяина раком поставить, пардон за прямоту, княжна моя. Поэтому такую информацию лучше уничтожать, а самих рабов держать в ежовых ментальных рукавицах, как собаку в строгом ошейнике, чтобы ни шагу в сторону, и вся жизнь строго по команде хозяина. А вот у меня хозяйки не было в нужный момент, и пошло все поехало.

— Я ведь никогда по-настоящему не подавляла тебя. Мне не пришлось этого делать, — напомнила ему с легким упреком.

— Я это помню, Эрин. И тогда я свято верил — это потому, что до смерти хотел быть с тобой…

— А это оказалось не так? — перебила его, ощутив укол ледяной иглы в сердце.

— Княжна, дай мысль доскажу, а! — возмущенно зыркнул Рус. — Я к тебе пришит намертво с того момента, как увидел впервые, это константа, измениться не может. Но я сейчас речь веду о том, что сам же обращал Васька и Потапа, и у них не было никаких признаком этого впадения в бешенство, которого ты так боялась со мной. Побесились чуть, да, подержал их взаперти, разговаривал, как ты со мной. Трындел, почти сутки не затыкаясь, детство наше чуть не по дням вспоминая, и по чуть они стали в ум приходить, а потом какие сроду были, такие и остались. И обучались и они, и остальные наши фокусам с частичным переворотом без особых проблем. Раз-два покажешь, объяснишь, что с самим происходит в этот момент, и пошло дело. Короче, я веду к тому, что может впадение в зверство это единичные случаи, не обязательный этап обращения? Типа сказочка, чтобы иметь оправдание для, якобы, обязательного контроля и подчинения обращенных?

— Разве за все века нашего существования кто-нибудь не развенчал ее неправдоподобность? — усомнилась вслух, крепко задумываясь над его словами на самом деле.

— Кто, например?

Я не нашлась что ему сразу ответить. Если подумать, то никому из моего племени действительно не нужно было бы разрушать существующий порядок вещей и придавать огласке подобную правду. А сами обращенные… До появления стаи Дикаря я не слышала о них в автономном, бесконтрольном существовании в наше время, но каждому хранимому с юных лет вбивалось в голову — встретил ничейного обращенного — убей. И да, беглых было принято выслеживать, в средние века зачищали целыми поселениями или хуторами. При нападении стай друг на друга чужих обращенных тоже зачищали, смене хозяев они не поддавались. Так что, сохранить и передать информацию такого свойства было некому. А утаивать ее от молодых хранимых Луной… ну тоже, к сожалению, логично. Если видишь в обращенных исключительно чудовищ кровожадных, способных без жестокого подавления на зверство, которое поставит под угрозу твою жизнь из-за инаковости среди людей, то и сочувствия к ним не испытываешь. Тем более, что самим хранимым к подавлению и контролю не привыкать, рядовые члены стай с этим с детства живут.

А что если… Меня пронзило мыслью, что вдруг мы все способны на то, чего достиг Рус? В смысле, все хранимые могли бы изначально прокачивать в себе ментальную силу и развить способность к различным формам трансформации, но в юности, когда проходит первичный процесс приучения к контролю примов зачатки этого подавляются в зародыше и внушается, что это невозможно? Вот Русу никто не сказал в свое время, что этого делать нельзя, вот и результат. Он стал развиваться самостоятельно, без навязанных чужих “нельзя” и “это невозможно”.

Поделиться своими шокирующими мыслями не успела.

— Приехали, — объявил Рус, и я, вздрогнув и очнувшись, поняла, что действительно стоим перед воротами в поместье Курта.

Наклонилась вперед, находя взглядом камеру и зная, что меня прекрасно видят и махнула рукой, веля открыть ворота. Но прошла минута, вторая, а стальные створки не шевельнулись. Нахмурившись, открыла дверь машины и собиралась выйти, но Рус жестко, до боли схватил меня за локоть и удержал на месте.

— Сиди! — приказал, он и я в гневе повернулась к нему.

— Не забывайся, Рус! — зашипела на него. — Не смей мне приказывать на глазах у Курта. Я же не делала этого в твоей стае.

— Прости, — качнул он головой, но черты его лица были почти окаменевшими от напряжения, глаза прищурились до щелей, только ноздри резко ходили ходуном, как если бы он пытался уловить запах вероятной опасности.

Я все же вылезла из салона, но от машины не отошла, как будто заразившись тревожностью Руса, хотя чего бы мне опасаться у ворот родного поселения.

— Открыть ворота! — приказала уже вслух, глядя прямо в камеру.

На этот раз одна из створок дрогнула и приоткрылась, выпуская наружу десятка три взрослых саргов и мою старшую наибу Лору. Мужчины окружили ее полукольцом, сопровождая к авто.

— В чем дело? — не дала я ей времени на вежливое приветствие. — Я велела открыть ворота.

— Эрин, прошу тебя, не могли бы мы поговорить немного в стороне, — голос у всегда стойкой и решительной наибы дрожал, и в глаза мне она не смотрела.

— Не раньше, чем будет выполнен мой прямой приказ! — отрезала я.

— К сожалению, это невозможно, — сглотнув, ответила Лора. — В машине с тобой наш враг. А покорно открывать ворота перед врагами не в природе Курта.

— С каких пор не подчиняться воле примов стало в природе Курта? — зарычала, добавляя в голос ментального давления, и все сарги, и наиба покачнулись. — Дикий здесь сейчас не как враг, а как мой гость! Я в своем праве пригласить его на свою территорию! Или мне вам всем напомнить, что есть право и воля примов?

— Ты ведешь его к нам, чтобы принудить подчиняться этой забывшей место дворняге! — выкрикнул кто-то из саргов под прикрытием спин товарищей. — Что ты за прима, если пропахла им и носишь его тряпки!

Лора резко выпрямилась и круто развернулась к саргам, готовая атаковать посмевшего дерзить мне, но в этот момент из ворот шагнул Георг и рявкнул:

— Не сметь проявлять неподчинение приме Эрин! — и сам первый склонил голову, демонстрируя, казалось бы, почтение перед моим статусом, а сарги вообще припали на колено, сгибаясь, и тут же створки ворот пришли в движение, открывая дорогу.

Я же в первый момент оцепенела от едва сдерживаемой ярости. Вся эта сцена четко продемонстрировала чьим приказам тут подчиняются беспрекословно. А вот вышло это случайно или нарочно предстоит еще выяснить.

Развернулась к машине, но вдруг Лора схватила меня за руку, нарушая все правила и вынуждая обернуться. “Уезжай” беззвучно прошептали губы верной наибы, и она тут же опять опустила голову и отступила, оттертая окружившими машину саргами, что теперь отрезали нам путь к отступлению. Ерунда, конечно, ничего не стоит снести их и просто машиной, и ментальной атакой, но это будет уже открытая атака на своих же.