Глава 10

Макс

Всего за сутки своего приезда Аделина смогла въесться мне в кожу, как кедровая смола, которую, сколько не оттирай, просто так не исчезнет. Только я не хочу ее “убирать”, а добровольно вязну в ней все глубже и глубже, зная об одном ее удивительном природном свойстве.

Михалыч, коренной сибиряк и заядлый таежник, называет смолу кедра “живицей”. Он много раз говорил мне в детстве, что она способна заживлять раны и порезы. Так вот, в моем случае, Аделина Потапова (не могу выкинуть ни Аделину, ни ее чертову фамилию из головы) и есть “живица”, только она исцеляет раны поглубже. Она заставляет сердечную мышцу становиться цельной и сокращаться не только от боли, но и от давно забытых желаний. И дело не в сексе. Не только в нем.

Как же задрали меня эти навязчивые мысли о ней и о ее ребенке. О Потапове. Но больше всего меня пугает даже не маниакальная повернутость на девушке, которую я совсем не знаю. А мои кривые мозги, которые так обложились воспоминаниями о Кире, что видят ее в Аделине, несмотря на то, что они такие разные.

Кира хоть и была дерзкой своевольной сексуальной кошкой, в ней было много страхов. Она пыталась казаться бесстрашной, но я видел ее эту беззащитность, которая покоряла меня каждый раз и помогала чувствовать рядом с ней ее викингом, защитником. Правда, с функцией этой я не справился в итоге. И теперь пожизненно хожу с этим бременем вины, пытаясь в память о ней делать что-то хорошее. Аделина же совсем другая. Она реально готова выцарапать глаза каждому, кто попытается ее обидеть. И мне в том числе.

Прячусь от этих мыслей в месте, куда прихожу каждый день.

Захожу в стеклянный купол к ней. К Кире. Моей Кире. Зимой здесь тепло. Летом прохладно. Несу цветы, которые когда-то ей дарил. Она обожала белые эустомы. Я даже выучил это название, об которое язык сломать можно. И эвкалипт. Помню, как она покупала эти зеленые ветви с круглыми листиками вместо букета, обуючивая нашу съемную квартиру. Еще апельсины. Своим оранжевым цветом они напоминают мне ее плащ в нашу первую встречу у пешеходного перехода. Говорю же, больной на всю голову. Теперь все это я ношу это на ее могилу.

– Ну, привет, любимая. Как ты? Нравятся цветы? А апельсины? Я и какао захватил, как ты любишь, – понимаю, что все это чистое безумие, но говорю с ней, как будто она меня слышит. – Знаешь, кажется, я и правда готов жить дальше. Аж самому странно. И пусть она замужем за твоим крестным и это самое хреновое обстоятельство из всех возможных, но я чувствую, что я живой. Я вообще снова чувствую что-то кроме боли и тоски по тебе. Но это никогда не изменит моих чувств к тебе. Как мне тебя не хватает, Рапунцель.

Вижу, что звонит незнакомый номер. Не беру трубку и продолжаю всматриваться в фото Киры. Какой бы она стала? Если бы не моя ошибка, мы бы уже детей нарожали… Двоих. Нет, троих. Телефон опять звонит, но на этот раз Кирина мама. Беру трубку, готовый выслушать, как мои работники с Михалычем во главе справляются с ремонтом в ее доме, а она с гостьей уехала гулять на автобусе. Его я купил для детей-инвалидов в Центр для одаренных детей, они на нем на концерты ездят. Но вместо отчета о том, как они проводят время, глохну от очередного пиздеца.

Они. Блять. Приперлись на кладбище вместе с Аделиной. Вспоминаю, как поймал ее здесь в прошлый раз, как выгнал с могилы жены, пригрозив, что если она не уберется с глаз долой, я…

Злой, как собака, кладу трубку, иду за Натальей Андреевной. А дальше – как чумной. Помог Аде подняться. Приводил ее в чувство, когда ей стало плохо у могилы Киры. Прижимал, как больной, ее к себе, глядя на фотографию жены. Это все не правильно. Не помню, я об этом только думал или говорил вслух. Она хочет поговорить. Ясень-пень о чем. Чтоб не мозолил ей глаза, боится меня еще с той истории в самолете. Не даю ей ничего сказать, прошу завезти автобус вечером ко мне. Как будто некого за ним отправить, ну-ну. Беру ее за руку, чтобы она не расстелилась на спуске и чувствую, как она вся дрожит. Сжимаю ее руку сильнее.

Наталья Андреевна делает вид, что не замечает, как я держу ее гостью за руку. Потом Аде звонит Эми, и я делаю очередной странный поступок. Предлагаю забрать Оливку и даю ей ключи от своей тачки. Я купил ее прошлым летом и даже хотел отправить кабриолет транспортной компанией в Москву, чтобы передвигаться на нем, пока должен был жить там в течение двух недель, во время переговоров с китайскими партнерами. Но в последний момент передумал, когда Потапов стал настаивать, чтобы я заехал к нему в гости. Ага. Сидеть в его доме и пускать слюни по его женщине? Я хоть и придурок, но подлости во мне нет. Все эти годы Потапов стабильно интересовался моей жизнью и поддерживал наш контакт. Но, после того, как узнал, что его жена – Ада, мне стало говорить с ним все тяжелее. А Потапов, напротив, будто не замечал, что я игнорирую его звонки.

Знал бы он, какие мысли поселились в моей голове. И укоренились там, когда я, как безумный, носился с Оливкой по детским магазинам, скупая ей все, что она выбрала, как нервничал, ожидая Аду в своем доме. Как чуть не сорвался, увидев ее в красном платье с торчащими сосками. Если бы на меня не давил вид разбитого аккорда, я бы совсем потерял голову, а так… Так я продолжал испытывать свою силу воли, бросив ей плед, чтобы спряталась в нем от моего озабоченного взгляда.

Но в момент, когда моя собака высказала свою симпатию к Аде, а та склонилась к ней, совсем не испугавшись, и начала ее гладить, в этом хрупком женском силуэте, вообще в этой картине я увидел то, от чего волосы зашевелились на голове. То, что невозможно. Я видел в ней свою Киру. Покойную, блять, жену! Так и свихнуться недолго! Кадык налился раскаленным свинцом и раздирал мне горло. А я продолжал, как тормоз, пялиться ну этот жуткий, невыносимый в своей абсурдности образ.

Кира мертва.

Это Аделина.

Чужая жена. Мать чужого ребенка.

Очнись, Макс. Очнись!

Помогает мне в этом Карина, которая зачем-то приперлась без предупреждения. Ко мне бежит Кирюха. Ревет. Хочу его утешить. Этот мальчишка одна из моих слабостей, я хватаю его по привычке на руки и вижу, как бледнеет Аделина и семенит к выходу. Опять сбегает? Ужин, я так понимаю, отменяется? Может, оно и к лучшему, но я сам увезу ее домой, ловлю беглянку на проходной, обещает подождать, пока я иду за машиной.

– Макс, это кто? – Карина отвлекает меня по дороге. – Мы не вовремя, да? Извини! Кирюха начал проситься к тебе, мы звонили, но ты не брал трубку и решили сделать сюрприз. Если бы я знала, что ты будешь не один, ни за что бы не приехала. Кто она?

– Паааап, – Кирюха виснет на моей ноге, не давая пройти к гаражу, боковым зрением вижу, как Ада скрывается за воротами. Далеко не убежишь, даже в своих кроссовках. Взмахом руки показываю охраннику на Аду, он не тупой, по прямой дороге не упустит ее из виду.

– Кирюш, я увезу тетю домой и вернусь, – наклоняюсь к ребенку, в который раз замечая в нем себя, жаждущего внимания от отца. – Ты пока беги в дом, в твоей комнате тебя ждет сюрприз. И я скоро познакомлю тебя с подружкой, идет? Но нужно перестать рыдать и срочно бежать распаковывать подарок.

– Макс, прости, – Карина продолжает извиняться, я даже не злюсь на нее, у меня одна цель в голове. Догнать Аду.

Выезжаю к воротам и охреневаю. Охранник говорит, что Потапова (начинаю ненавидеть эту фамилию) тормознула белую ауди и уехала на ней. И тут во мне просыпается моя привычная сущность. Бешеный Макс, который готов открутить голову бессмертному водителю, который сейчас наслаждается обществом Ады, а не я. А когда я нагоняю тачку и вижу, что она сворачивает в лес, начинаю сигналить, как сумасшедший. Это что, блять, за хуйня?!

Вижу, что резвый водитель не собирается останавливаться, газую и привожу лихача в сознание легким абордажем. Выпрыгиваю практически на ходу и с размаху врезаю в морду лысому мужику, который с возмущением выскакивает из ауди.

Дергаю пассажирскую дверь на себя и вижу Аду. Рывком вытаскиваю ее наружу. Ее глаза блестят. Волосы растрепаны. Королева воинов в красном платье, не иначе. Я бы не удивился, если бы она еще нарисовала на своем прекрасном лице устрашающие полосы кровью этого мужика. Поворачиваюсь к нему. Пиздец тебе, лысый. Замечаю, кровавые царапины на его щеке. Даже не сомневаюсь, чьих рук это дело.

– Что же ты не дождалась меня, дорогая. Как таксист? Хорошо поболтали? – Я говорю максимально спокойно, чтобы не пугать эту сумасшедшую, которая так безалаберно села в тачку к незнакомцу. – Судя по расцарапанной роже, говорили вы о чудесной погоде?

Аде моя шутка юмора приходится по вкусу, и она начинает хохотать, в то время как недобитый лысый что-то орет про страховую. А дальше Ада в который раз преподносит мне урок женской храбрости и своим маленьким кулачком ломает нос уроду, завершая акт расправы ударом между ног. А потом она орет ему про своего мужа, про Потапова. Даже в стрессовой ситуации она не может забыть о нем?! Я чувствую, как звенят мои яйца, словно мне по ним ногой заехали, а не сорвавшемуся от нас мудаку.

Она. Всегда. Помнит. О своем муже. А я, дебил, возомнил страсть в ее взгляде, вижу то, чего нет на деле.

– Теперь ты сядешь в мою машину или еще хочется приключений на задницу? – Слова даются мне с трудом. Меня так нахлобучивает от эмоций, что кажется, будто нажрался в дрова и туго соображаю. Все тело передергивает от ярости.

Почему, блять, единственная баба, которая вызывает во мне чувства, любит другого?! И не просто другого, а Потапова?! Чувствую, как кровь бурлит от бешенства. Но в голове пульсирует, маячит белым флагом мысль. А что если у нее ко мне что-то есть?!

– Сяду, – она подходит к двери машины и начинает странно пятиться от нее. Очередной бзик ненормальной?

– За тобой поухаживать надо? – Открываю ей дверь, сдерживаясь, чтобы не начать орать на нее, а потом успокаивать руками, ртом, языком…

– Нет. Не в этом дело. Спасибо, что помог с этим. Я… не могу с тобой поехать. Дело не в тебе. А в машине. Я не езжу в машинах с тонированными стеклами. У меня начинаются панические атаки. Травма с детства. Это не лечится. Я пыталась, – что за хуйню она опять несет?

– Ну, судя по уехавшей тачке, это лечится. Или панические атаки у тебя только со мной? – Все так же сдержанно цежу слова. Она меня за идиота держит? Что за комедию ломает?

– Я, когда бежала от тебя и тормозила ее, не заметила тонировку, – она признается, что сбегала от меня. И правильно делала, я как и этот придурок в ауди, готов был наброситься на нее и сорвать с нее красное платье. – Это не лечится, Максим, к сожалению. Я не вру. Не играю с тобой. Я правда не могу с тобой поехать.

– Зачем ты бежала от меня? – Я, несмотря на все объективные обстоятельства, продолжаю надеяться на то, что у нее что-то есть ко мне. – Для меня так нарядилась?

– Для себя. Я всегда наряжаюсь. Завтра прилетает муж, вот и купила наряд, буду встречать его, как и подобает любящей жене, – не верю. Не хочу верить в очевидное.

– А ты точно любящая жена? – Продолжаю ломать ее защитные барьеры, надеясь увидеть в них хоть какой-то мимолетный знак для себя. – Знаешь, так бывает, люди встречают кого-то и перестают любить тех, кого когда-то любили.

– Ты перестал любить свою жену? – Режет по больному. Как бы я не запал на эту чокнутую, от жены я не откажусь.

– Не перестал, – мне с трудом даются слова правды. – Но это не отменяет моих чувств к тебе. И твоих ко мне.

– У меня нет к тебе чувств, – она вот-вот разрыдается. Не понимаю, от того, что врет или я так сильно ее пугаю. – Я вызову такси, не хочу впадать в истерику в твоей машине. Если я даже попытаюсь не смотреть на эти стекла, вероятность, что меня накроет истерика, очень высока. Поверь, тебе лучше этого не видеть.

Она меня боится, прикрываясь выдуманной паничкой. Что ж, будем лечить ее “страхи”, а заодно и отвлекать мои руки от желания поселиться на ее теле. Я достаю из багажника биту и сношу к херам лобовое стекло.

– Прокатимся с ветерком. Садись. На улице темнеет. Не могу же я бросить в лесу жену Потапова. Иначе твой муж вырвет яйца мне, – снимаю футболку и стелю на ее сиденье, чтобы не поцарапала свою великолепную задницу.

Внутри гром и молнии. Даже акт вандализма над машиной не утоляет мою потребность крушить все вокруг. По дороге мы о чем-то говорим, но я ни хрена не соображаю, о чем. Вижу, как она трясется и говорю себе, что еду медленно, только потому что боюсь заморозить жену Потапова. Ни хрена! Я просто хочу, чтобы она, пусть даже ненавидящая меня, еще немного побыла рядом. Вспоминаю про толстовку в сумке со спортивными вещами, останавливаюсь, чтобы дать ей ее. И тут Ада окончательно срывает с меня чеку вопросом про поцелуй. И я решаюсь проверить, что же она на самом деле испытывает ко мне.

Происходит взрыв.

Мои принципы остаются под завалами всей той херни, что борется с моими инстинктами в голове. Я начинаю безудержно ее целовать, врываясь в ее рот своим языком. Меня трясет. Сначала от возбуждения. А потом от осознания.

Она не отвечает мне.

Она трясется от страха и рыданий.

Я отрываюсь от нее.

В ушах звенит. Плетусь в лес, подальше от нее. Мне нужно привести себя в чувство.

– Ты куда? Не уходи. Прошу, – она для приличия меня окликает. Знала бы ты, Ада, что внутри меня происходит, ты бы запрыгнула в тачку и умотала в свою Москву.

– Мне надо остыть. Пять минут. Надеюсь, ты не угонишь тачку, – на этих словах меня передергивает. Я ловлю еще одно гребаное дежавю.

Когда-то Кира бежала от меня в моей тачке.

Оборачиваюсь.

Силуэт Ады до одури напоминает Кирин. Что же со мной происходит? Я схожу с ума? Иду в глубину леса и начинаю херачить кулаками об дерево. Физическая боль не притупляется. Она смешивается с мыслемешалкой в голове. Насильно возвращаю себя к машине, когда слышу, как Ада сигналит.

– Это больше не повторится. Прости, – мой рот говорит то, что я не хочу принимать. Но игнорировать ее реакцию уже не могу. – Я все понял, Аделина. Тебе больше нечего бояться. Я накосячил, напридумывал себе чего-то… Как там говорят, мир, дружба, жвачка и давай останемся друзьями?

Веду себя и дальше, как идиот, протягивая ей мизинец.

Она беспокоится о дочке. Везу ее домой к Наталье Андреевне и собираюсь сразу же уехать, но меня останавливает Оливка.

А дальше.

Дальше этот бесконечный пиздецовый день заканчивается сказкой на ночь самой прекрасной девочке на свете и полуголой Аделиной в дверном проеме.

Я больше не могу вынести все это.

Завтра же с головой рюхнусь в работу, во что угодно, только бы отключить в голове мысли о запретной беглянке.

Какой-то шутник желал мне ада с телефона Киры? Так вот. Пожелания сбылись. Я прыгнул из ада своей вины по имени “Кира” в персональный ад по имени “Аделина”.