Глава 12

Аделина

– Главное, что ты решилась, Кира, остальное пустяки. Ты мне скажи, чего хочешь ты? Сказать правду и смыться? Или идти до конца, вместе с Максом разбираться со всеми последствиями твоего неожиданного воскрешения? – Дядя Женя дает мне выплакаться в такси и удовлетворенно слушает краткую версию событий последних дней, в которых мой муж, настоящий, наследил по полной программе. – Чего хочешь ты, Кира? И заметь, ты меня не поправляешь на Аделину уже дважды.

– Я не знаю. Зачем думать о будущем, если с настоящим разобраться не получается, – ответ прост: в него заглянуть еще страшнее.

– Знаешь. И будь Игорь рядом, он сказал бы тебе тоже самое, при упоминании о папе на глаза снова наворачиваются слезы.

– Все зависит не только от меня. У него ребенок. Своя жизнь. А тут я, как снег на голову. Привет, я жива. И, кажется, я все еще люблю тебя, но как дура бегала от тебя пять лет, скрывая дочь. Я ищу в голове слова, которые скажу ему… И не могу найти. Ты знал, что он каждый день ходит ко мне на могилу? Апельсины таскает, какой с цветами? Что кафе назвал в мою честь? Что носит обручальное кольцо на правом безымянном пальце?

– Кира, вот тебе и доказательства, что он все еще любит тебя. Знаешь, если бы у меня был хоть один шанс, что моя Катюха и Аришка могли остаться в живых, я бы его выгрыз у жизни. Любой ценой. В моем случае чуда не будет. А в твоем оно уже есть. И пять лет разлуки не самая страшная плата за такую возможность. Слава богу, что теперь ты готова все это увидеть. Как бы не было с сыном, он полюбит Оливку. Ее невозможно не любить. Соскучился по ней, жуть как.

– У них уже любовь, он даже читал ей сказки перед сном. А она хочет на нем жениться, – улыбаюсь этим воспоминаниям.

– Мы с ней созванивались, она мне все уши про Макса прожужжала, но про женитьбу ни слова, хитрая жопка, а, – дядя Женя хитро улыбается, но я замечаю легкую грусть в его взгляде. – Соскучился по ней. До вечера с вами побуду, потом заселяюсь в гостиницу.

– Ты всегда будешь для нее папой, она тебя обожает, – я хочу его успокоить, ведь он вырастил Оливку, был с нами рядом все это время.

– Знаю, Кир, но у нее есть родной отец. Рано или поздно Максим появился бы в ее жизни. И я не буду воевать с ним за место в сердце дочери. Мне достаточно того, что я просто буду в вашей жизни.

– Всегда будешь. Ты так говоришь, как будто мы прощаемся, – у меня внутри разрастается тревога вместе с ожиданием неизбежных перемен.

– Не думай, что и как будет, когда расскажешь ему правду. Что бы ни было, у вас ребенок и вам придется как-то договариваться. Наталья говорила, что Темыч сегодня прилетает, расскажешь и ему?

– Расскажу. Дядь Женя, мне так страшно, что они не простят меня. Я бы такое, наверное, не простила. Что если они ответят мне на моем же языке и вышвырнут меня из своей жизни, будто меня никогда и не было?

– Я понимаю, что ты девочка и все такое, но давай уже прекращай ныть, – он обнимает меня за плечи и целует в лоб. – Кто тут у нас генерал, я или ты? Давай, включай генерала, ты справишься, девочка моя, ты сделала так, как могла в тех обстоятельствах. Только ты знаешь, через что ты прошла, – после моего ответного “угу” остаток дороги мы едем молча.

Подъезжая к дому мамы, мы видим белый микроавтобус и рядом – белоснежную малышку-ауди, наверное, это машина мамы Максима. Я бегло рассказываю дядь Жене, что мама ездила с Оливкой и подругой выбирать себе наряд на юбилей. Прежде чем зайти в дом, мой названый муж достает из чемодана коробку в упаковочной бумаге, я даже не сомневаюсь, для кого он позаботился о подарке.

– Папа-а-а-а, – Лив повисает у него на шее, как только мы заходим в дом. – Ты привез мне сюрприз?

– А ты как думаешь? – Он вручает дочке коробку, и та начинает весело рвать бумагу, достает из нее капсулу с любимой куклой и еще какую-то мелочевку.

– Женя, привет, да ну не стойте вы в дверях, проходите, у нас уже и обед готов, покормим тебя нормальной домашней едой, – рядом с маминой коляской стоит Марина, мама Макса, она все такая же красивая, как я ее помню, только очень бледная. Она как-то натянуто нам улыбается.

Мой крестный подходит к маме, целует ее в щеку, смотрит на Марину, говоря ей короткое “привет”.

– Здравствуй, Евгений, – она отвечает ему вскользь, практически не смотря на него, и на какие-то секунды я физически ощущаю гнетущую, странную тишину в доме, прерываемую только восторгами Оливки. – Аделина, рада тебя видеть, ты помнишь меня? Мы случайно познакомились в самолете.

– Помню. Я рада вас видеть, Марина. Выросла Оливка, да, с тех пор? – Если честно, я не знаю, о чем с ней говорить, смущаюсь и трою в речи. Все мы так и стоим в коридоре, как заторможенные, пока мама не начинает настойчиво звать нас на кухню.

– Очень, у вас чудесная малышка, – теперь она смотрит на дядю Женю и, возможно, мне это кажется, но в ее взгляде много недосказанности. – Ну, мне пора.

– Марина, ты уже уезжаешь? А как же поздний обед? Мы же так и не успели поесть, – мама не хочет отпускать свою гостью.

– Да, Наташ, мне нужно по делам. Встречай спокойно гостей, а я уже и машину завела. У тебя сегодня слишком волнительный день, сын приезжает, тебе бы отдохнуть, мне, правда, пора.

– Я провожу, – вызывается дядя Женя, но Марина очень поспешно отказывается, быстро надевает обувь и чуть ли не пулей выбегает из дома. Несмотря на отказ, крестный все же выходит за ней, а мы с мамой идем на кухню. Точнее, мама едет, а я иду.

– Я не голодная, перекусила в аэропорту, я в душ и немного посплю, мне срочно нужна двадцатиминутка дневного сна. Лив даже пытаться усыплять не буду, все, приехал ее любимый раб, теперь от него не отлипнет, – помогаю маме с коляской протиснуться в расширенные проемы, которые даже после модернизации не особо свободные. – А наряд твой посмотрю позже.

– Для тебя у меня тоже сюрприз, – крестный заходит на кухню и дает мне небольшой сверток. Я распаковываю и достаю оттуда ключи от своей машины и тут же вспоминаю, что мне ну очень интересна его версия, как так получилось, что у нас с Максом одинаковые модели, вплоть до цвета и номеров. – И что это? Мои ключи?

– Завтра должна прилететь твоя красотка, – он лыбится во все лицо.

– В смысле прилететь? На голубом вертолете? – Мой крестный хоть и волшебник, но мне срочно нужна расшифровка его сюрприза.

– На самолете, знаешь, цвет в авиакомпании не уточнил. Я подумал, зачем тебе мотаться на такси, да каршерингом заморачиваться, вот и отправил тебе твою машину.

– Ясно. Самолетом мне еще машину не отправляли. А теперь может объяснишь, почему она в точности такая, как у Макса, даже номера такие же?

– Случайность, – он театрально разводит руками.

– Говори уже! У нас тут месячник правды стартовал, врать нельзя, – не отступаю, требуя ответ.

– Кир, – он осекается, глядя на играющую рядом Лив. – Аделина, просто как-то совершенно случайно узнал про покупку Макса и что он хотел пригнать машину в Москву прошлым летом, решил, почему он один должен на такой крутой тачке ездить, вот и решил сделать тебе такой же сюрприз, – его объяснение попахивает недомолвками. – А потом Макс передумал, а я уже купил тебе машину, не сдавать же обратно. Вот. Никакого криминала. Я чист перед тобой, моя девочка.

– Чист говоришь? И совершенно случайно, если бы Макс все же приехал в Москву, мы бы встретились и не смогли бы друг друга не заметить, обратив внимание на машины-близнецы?

– Типо того, – он даже не отрицает свои хитрые планы. До меня начинает доходить, что и другие наши “случайные” встречи могли быть срежиссированы им.

– Так, Мальдивы тоже твоих рук дело? – Крестный не отпирается и рассказывает, как все было. С большим удовольствием.

Это он устроил наш совместный полет, не без участия мамы, которая уговорила Марину поучаствовать в какой-то якобы лотерее, где она и выиграла четыре путевки. Почему четыре, а не две, для нее и Макса? Здесь все было продумано для мелочей, он бы не поехал с мамой вдвоем, а ради сына-аллергика (на этих словах сердце предательски колет), после уговоров обеих мам, ему пришлось согласиться.

– А встреча в роддоме? – Еще одна догадка молнией проносится в голове.

Этим двум заговорщикам можно не отвечать на мой вопрос. Я все вижу по лицу мамы и по тому, как у нее дрожат руки, пока она наливает нам чай. Эти два купидона изо всех сил пытались столкнуть нас с Максом. Но я бежала от него, роняя тапки, пока не столкнулась с его правдой.

Точно, месячник правды. И очередным его мероприятием сегодня станет встреча с Темычем, который должен приехать к десяти вечера. Он не захотел, чтобы его встречала “жена дяди Жени”. Я хоть и предложила это сама, но была рада его “нет”. Меня все больше и больше засасывало тревожное ожидание нашей встречи.

***

– Кира?! – Я поворачиваюсь на ошарашенный голос брата и застываю от неожиданности, хоть и ждала, что он вот-вот приедет.

Я смотрю на взрослого дядьку в дверях с букетом цветов, уронившего небольшую дорожную сумку. Он, не отрываясь, буквально вцепляется взглядом в лохматую и кучерявую Оливку у моих ног, которая категорически отказывается спать. За доли секунды успеваю заметить даже не его широченные плечи, а преобладающую седину в волосах. Моему брату же нет еще и тридцати?! Весь вид выдает в нем усталость и тяжесть.

– Здравствуйте, вы должно быть Аделина? Жена дядь Жени? Ваша дочь… – он по-прежнему не сводит с нее взгляда. – Она вылитая моя сестра, Кира…

А дальше происходит то, что я никак не планировала.

Я бросаюсь ему на шею и начинаю его целовать, заливаясь слезами. Это сильнее меня. Я просто повисаю на нем, не в силах оторваться от родного, безумно любимого человека.

– Тема, Темочка, Тема… – Больше ничего не могу сказать.

Я не знаю, чье сердце колотится сильнее, мое или его, которое я чувствую сквозь футболку защитного цвета. Слышу, как начинает рыдать Оливка, не понимая, что происходит с ее матерью. Она подбегает ко мне и начинает тянуть за ногу. Слышу, как мама заезжает в коридор.

Тема, несмотря на странность ситуации, мог бы оттащить от себя безумную незнакомку, но он этого не делает. Просто стоит как вкопанный и через какое-то время начинает похлопывать меня по спине.

– Ну-ну, тише, – от этого меня начинает трясти еще больше, продолжаю всем телом льнуть к нему, в голове невыносимо шумит и долбит молотом по вискам.

– Аделина, – робкий голос мамы. – Ты пугаешь Оливку.

Я пытаюсь оторвать его от себя и оседаю на пол, к дочке. Тема меня не отпускает и садится рядом со мной, всматриваясь в мое лицо.

– Вам плохо? Мам, где у тебя аптечка? Малышка, пойдем-ка положим твою маму на диван, покажешь, куда идти?

Он поднимает меня как пушинку и идет за моей дочкой, которая продолжает реветь, но бежит к дивану. Как только меня кладут на него, я сажусь, Оливка залазит ко мне на колени, и я начинаю ее покачивать, успокаивая. Смотрю, как мама обнимается со своим сыном, как сотрясаются ее плечи. Абсолютно все женщины рода Дружининых ревут, а по дергающемуся подбородку брата я понимаю, что и для него возвращение домой много значит.

– Мам, аптечка, – он прижимается лбом к ее лбу и медленно раздвигает эту телесную связку.

– Не нужно аптечки, мне лучше. Я сейчас уложу ребенка и вернусь, – мы не прерываем контакт наших глаз, в его взгляде читается смятение и волнение. – Знаю, все выглядит странно. Я все объясню. И когда ты узнаешь все от меня, можешь делать со мной все, что захочешь, Тема.

Меня еле держат ноги, пока веду Лив за руку в спальню. По-быстрому усыпить ее не получается, она чувствует, что я хочу оставить ее одну и капризничает еще больше.

Злюсь.

Нервничаю.

Накручиваю себя по полной, выматывая ожиданиями разговора. Голова начинает нещадно саднить, вся левая сторона наливается раскаленным металлом и единственное желание прямо сейчас – выпить таблетку от головной боли, спрятаться в одеяло и сбежать в царство Морфея. Но меня ждет мое первое признание. Я не буду оттягивать его до утра. Кто сказал, что будет легко? Так мне и надо! Я заслужила каждую толику боли, каждое презрительное слово, что меня ждет. Заслужила. Больше скажу, я жду, что все будет плохо, очень плохо, считая это справедливым.

С трудом, но дочка засыпает. Делаю три глубоких вдоха. Слаживаю руки крестом на груди и легонько бью ладонями по плечам, считая до десяти, чтобы хоть немного успокоиться. Не помогает. Достаю из сумочки спасительную таблетку от мигрени и запиваю из детской бутылочки с трубочкой. Еще пару вдохов и выдохов.

Выхожу. На кухне горит свет. Иду, как на казнь. Даже благодарна головной боли, она замыкает на себе практически все мое внимание, на давая провалиться в самоистязание. Захожу. Тема уже переоделся. На столе его цветы в банке, ваз в нашем доме по-прежнему не хватает. Темин букет – третий, первые два от Макса и от Михалыча. Задаю маме немой вопрос взглядом. Она также, без слов, отвечает: “Не сказала”. Вопросительно смотрит на меня, спрашивая остаться ей или уйти. Подхожу к ней, обнимаю ее и шепчу: “останься”. Не хочу, чтобы она мучилась от неизвестности в моей комнате.

– Кто-нибудь уже объяснит мне, что происходит? – У брата огрубевший голос.

Подхожу к столу. Еще шаг и я у стула Темы. Встаю на колени возле него и смотрю ему прямо в глаза. Он дергается от моего поступка и пытается поднять, но после моих слов замирает.

– Прости меня, Тема. Это я, Кира, твоя сестра. И я не умерла. Я думала, что так будет… – Не успеваю договорить, потому что он резко отъезжает на стуле, вскакивает и презрительно смотрит на меня. Я умираю под его взглядом.

– Мама, это что за бред?!

Я так и остаюсь сидеть на коленях, опускаю голову и как на духу выкладываю всю правду. Про аварию. Про то, что не хотела жить и требовала подписать отказ от операции. Как дядя Женя стал торговаться за мою жизнь и единственное, на что я согласилась – это моя смерть для всех и новая жизнь, ее подобие, под другой внешностью, другими документами. Чем больше я рассказываю, тем тяжелее дается осознание.

Брат никогда меня не простит.

Он не подходит ко мне.

Не обнимает.

Он даже ничего не говорит.

Между нами пропасть лжи и боли.

– Я знаю, что не имею права на твое понимание и уж тем более прощение. Мама ничего не знала, – мы не договаривались об этом, но я не хочу, чтобы родные нам люди винили ее за молчание. Хочу освободить ее хотя бы от этого груза. Это меньшее, что я могу для нее сделать. – Только я и дядя Женя. Но и он не виноват. Он поклялся памятью теть Кати и Аришки, что никому не скажет. Я одна виновата. В смерти папы, что разрушила всю нашу семью, что заставила вас похоронить меня, так страдать. И если прямо сейчас ты меня выгонишь из родительского дома, я тебя пойму. И немедленно уеду, – я, наконец, поднимаю на него глаза.

По щекам моего любимого брата бегут слезы. Этот взрослый, серьезный, поседевший мужчина плачет. Но он молчит. Я расцениваю это как “пошла вон из нашей жизни, неблагодарная дрянь”. Именно так я себя и чувствую. Держусь, чтобы не всхлипывать дальше. Молча вытираю потекший нос рукой. Тяжело встаю.

– Прости, – шепчу губами маме и иду к дверям.

– Кира, – я не слышала, как брат зовет меня долгих пять лет и сейчас это имя от родного человека разрывает меня на части.

Я останавливаюсь. Вдруг мне это послышалось? И в этот же момент чувствую, как руки брата с силой прижимают меня к себе. Он кладет голову мне на плечо, и мы так и стоим. Я к нему спиной, а он окутавший меня со всех сторон надеждой, все сильнее и сильнее сдавливающий меня в объятиях. Кажется, я слышу хруст чипсов. Ах, нет. Это мои кости хрустят. Но мне плевать. Я готова вытерпеть что угодно, лишь бы вернуться в свою семью по-настоящему, на правах Киры, а не случайным гостем Аделиной.

– Если я сплю, то только попробуйте меня разбудить, – он разворачивает меня к себе и всматривается в мое лицо. – Глаза, у тебя остались твои глаза. Скажи, что это правда, что ты и есть моя Кириешка, что моя сестра жива.

Я боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть это видение. Мою самую заветную мечту. Что я говорю правду брату, и он не изгоняет меня из своей жизни.

После того, как мы все приходим немного в себя, я рассказываю брату про пять лет Аделины, жду ответный рассказ про его жизнь, но он не делится подробностями, коротко бросив, что служил в боевых точках по контракту. И что пока не стал его продлевать.

– У меня теперь еще и племянница есть? Она вылитая ты, а если она меня не полюбит? – Смеюсь от его вопросов про Оливку и уверена, в лице своего дяди она найдет еще одну преданную душу. – Теперь нас снова четверо.

– Пятеро… – Мама улыбается, а Темыч начинается хмуриться.

– Папа…

– Нет-нет, сынок, в нашей семье воскресла только Кира, – отвечает мама с легкой улыбкой.

– К сожалению, – добавляю я.

– Еще раз скажешь что-то подобное и я тебе устрою, не посмотрю, что ты взрослая деваха и придумаю жестокое наказание, – брат делает вид, что злится, а я все еще не верю, что он не хлопнул дверью перед моим носом.

– Ты правда меня простил? – Я хочу удостовериться. Мне нужно его официальное заявление, желательно, нотариально заверенное.

– А ты меня? За те слова, что я сказал, когда папа умер. Я никогда так не думал, – воспоминание о нашем последнем разговоре причиняет мне много боли и глаза опять начинают слезиться. – И никогда себе их не прощу. Я тебя бросил. В самый сложный момент. Поступил, как трус, обиженный ребенок. Я столько раз прокручивал в голове помои, которыми тебя облил. Мне так жаль, Кира.

– Ты имел на это право. Мне не за что тебя прощать. Я люблю тебя, Тема. Так сильно люблю, – у меня опять “бежит” нос, и я громко шмыгаю. Почему мы так редко говорим эти простые, но самые важные слова своим близким? Вместо этого заполняем свое пространство ненужным словесных хламом, так боясь быть настоящими, голыми в своей уязвимости, привязанности и нежности. Обещаю, что каждый отведенный мне день я буду говорить близким, как сильно их люблю и благодарить всевышнего за этот дар. – Люблю. Можешь до конца жизни называть меня хоть Кириешкой, хоть чипсами, хоть как. Тебе можно все.

– Договорились. Так что там про пополнение? Ты беременна? – Темыч смотрит на меня с нежностью.

Дабы не вводить сына в заблуждение, мама рассказывает свою историю, про Ромку. Месячник правды в нашей семье официально открыт.

***

Макс

Время два часа ночи, а я не могу заснуть, несмотря на перелет, трехчасовую разницу во времени и моральное опустошение за последние несколько дней. Имя моей бессонницы – Аделина. Не хочу вспоминать о ее фамилии. Пусть сейчас, в этой кровати с включенным светом, в моих мыслях она будет с любой другой фамилией.

А если с Булатовой?

Макс, это перебор.

Или ты женился бы на ней?

Чтобы прижучить эту вертихвостку и заполучить права на ее тело, да и душу, чего уж таить, я бы, пожалуй, сделал и это. Снимаю обручальное кольцо и застываю взглядом на нем, уходя мыслями в точку прошлого, которое заменило мне настоящее и обнулило будущее. Я словно впал в кому альтернативной реальности, где единственным питанием для моего организма был культ воспоминаний о кудрявой блондинке Кире, девушке, которую я до сих пор безумно люблю и так и не отпустил. Но с каждым новым появлением Ады в моей жизни, ее ангела-дочки с кудряшками, что-то меняется. Она не вытесняет мысли о погибшей жене, она их делает менее болезненными, словно слегка стирает ластиком их контуры. Они все еще есть, их невозможно вывести с холста моей жизни. Но они дают место и другим наброскам.

Не хочу даже думать, чем сейчас занимается Рапунцель и с кем. Тьфу ты, я аж слюной подавился так, что закашлялся и пришлось встать, чтобы выпить воды. Это надо же, мысленно назвать Аду Рапунцель! Совсем, парень, с катушек слетел.

Возвращаясь к образу Ады я, как дурак, надеюсь, что Оливка устроила истерику и спит на матери, вцепившись в нее ручонками и не давая отцу места в кровати рядом. Потому что если это не так… Кишки со скрипом наматываются на печень и грозятся запустить необратимый воспалительный процесс в жизненно важном органе. Сердце колотится на бешеной скорости.

Больной! Точно больной. Это же безумие. Я отдаю себе в этом отчет. И даже спонтанная поездка на несдавшуюся мне ни в одном месте конференцию по пищевой промышленности с помощницей не может вытеснить мысли об Аде. Но вместе с тем эта командировка дала мне нечто более ценное. Я своими глазами видел и ушами слышал, что Ада ревнует меня. И я не глючу. Спасибо Зине “из порномагазина”. Смеюсь на весь номер от этих воспоминаний. Она же чуть в волосы ей не вцепилась! И я готов был смотреть на это зрелище вечно. Потому что от него исходил вполне реальный шлейф каких-то чувств ко мне. Плевать каких. Ей. Не. Все равно. С кем. Я.

Интересно, узнай Ада, что Зина ломилась ко мне в номер пару часов назад под предлогом того, что в ее номере плохой напор воды, а ей срочно надо в душ, что бы она сделала? Полила кипятком из чайника ей на голову?! Почему-то именно так представляю себе ее реакцию. Я обошелся без таких кардинальных мер, просто отправил ее решать свои проблемы с людьми, которые за это получают деньги:

– Зина, я устал и мне не до гостей. Прояви смекалку и сообразительность. И реши эту сложную задачу. Или я начну сомневаться в умственных способностях своего помощника. Мне сейчас дать поручение HR-службе искать тебе замену или ты справишься с бытовым вопросом сама?

– Максим, я просто подумала, что…

– Зина, меньше думай, больше делай, – я начал закрывать дверь, как моя подчиненная восприняла мои слова слишком буквально, развязала пояс на своем халате и попыталась прошмыгнуть ко мне в комнату, сверкая голым телом и пирсингом в сосках. Меня это должно бы возбудить, но вызвало только брезгливость. Никогда не любил кидающихся на меня баб.

Да кого я обманываю. Будь это Ада, меня не удержал бы никто в этом мире, и я прошелся бы языком по каждому миллиметру ее тела, протоптав им и вымостив дорогу в самые потаенные места внутри ее тела. От порнофильмов в голове член с готовностью отзывается. Но передо мной всего лишь красивая, доступная, но не нужная мне Зина. Бесит!

– Еще шаг и вылетишь со своего места за нарушение субординации, – смотрю на ее зардевшиеся щеки и хаотичное хлопанье ресницами и мне становится даже жаль ее. – Зина, уйди, просто уйди.

И вот я лежу в одного в просторной кровати и шлифую взглядом свое обручальное кольцо.

Кира мертва.

Жизнь продолжается.

Ада и Оливка олицетворяют собой мое “воскрешение”. А я нацепил на себя доспехи благородства. К херам их! Если у Ады есть ко мне хоть что-то, я сыграю с ней в ее игру. И в ближайшей партии я использую козырь Зину. Вскакиваю с постели и несусь в соседний номер, тарабаню в дверь. Заспанная охотница за моим членом ошарашенно смотрит на меня в трусах и не знает, что делать. Распахивает дверь и отступает назад, пропуская меня в номер.

– Зина, бронируй билет на послезавтра, на утро. Мы с тобой идем на важное мероприятие. Завтра же за счет компании купи себе наряд. Красное платье на бретельках. Все, спокойной ночи, – собираюсь уйти, но решаю расставить точки над “и”, чтобы она ничего не напутала. – Билеты бронируешь сейчас. Потом только спокойной ночи. А теперь повтори задачу.

– Билеты на пятницу, возвращаемся домой, желательно утренним рейсом. Купить красное платье для мероприятия.

– Умница-деточка, – приплясывающей походкой возвращаюсь к себе.

Ну, держись, Ада! Своими фокусами с Зиной, да с бессмертными парнями, к которым ты подкатила, я получил нужный мне даже не знак – сигнал. На абордаж! И я выведу тебя на чистую воду. Если твои отношения с Потаповым изжили себя, то ему лучше тебя отпустить.

Падаю на кровать звездочкой, открываю свое любимое видео, где моя беглянка выгибается дугой в своем строгом брючном костюме перед малолетними ублюдками и на чистейшем развратном языке несет пошлости. Так и представляю, как пристраиваюсь сзади. Провожу рукой вдоль позвоночника и сжимаю ее ягодицы одной рукой, а второй хватаю за волосы и тяну на себя, чтобы прогиб стал еще выраженнее.

Все.

Для меня это видео продолжается под не на шутку разыгравшуюся фантазию. Стягиваю трусы и прохожусь рукой по стоящему колом члену и начинаю дрочить на видео в телефоне, увеличивая кадр с Аделиной. Прикрываю глаза. Вот я стягиваю с нее защитный костюм. Не снимаю, а рву ниточки трусов, и пробираюсь рукой между ее ног. Там влажно. Горячо. Маняще. Меня тут заждались.

Из глубины живота вырывается стон и поселяется идиотской улыбкой на лице. Я не могу видеть ее, но чувствую. Я завожусь, как ламборджини за секунду и на бешеной скорости несусь в Аду, изучая ее тело голодными губами, языком, зубами. У нее по-любому останутся отметины моей страсти. Но ей это нравится, как и мне. Вспоминаю ее розовый сосок, который мне подмигивал и зазывал в самолете и чувствую, что я на финише. Выпускаю в руки табун сперматозоидов, забрызгивая теплой спермой ноги и живот.

Это что сейчас было? Я примерно охренеть сколько кончал от самого невинного видео, что видел в своей жизни? Член довольно дергается остатками молочной жидкости. Он хочет продолжения. Только не в симуляции с правой рукой, а в реальности. И кто я такой, чтобы ему отказывать?!

***

Кира

– Самый лучший завтрак, – шепчет мама, держа нас с Темой за руки за столом. – Папа, уверена, счастлив, глядя на нас с небес.

Мистика это или совпадение, но во включенном для создания атмосферы Вивальди скрипка резко начинает взмывать вверх своей пронзительной мелодией. Мы переглядываемся. Каждый из нас заметил это. Даже пламя свечей на столе неестественно дрожит. Словно кто-то сверху дает нам знак: я здесь.

– Папа счастлив, – вторю ей в ответ, поднимая глаза к потолку и затем обращаясь в дочке. – Лив, почему ты не ешь свою любимую кашу?

Она с утра без настроения, все поглядывает на Темыча и дует губы. А дядюшка пока с ней осторожничает, вижу его смятение, но не вмешиваюсь, хоть так и подмывает раздавать советы. Пусть будет как будет. Нам всем нужно время и бережность по отношению друг к другу. Лив же, увидев, что захватила всеобщее внимание, с шумом отодвигает тарелку и, надув губы, выдает очередную порцию капризов.

– Хочу, чтобы меня покормили, как ляльку, – от неожиданности ее заявления мы начинаем смеяться, но под воинственным взглядом малышки резко замолкаем, как будто мы – нашкодившие дети и сейчас нам влетит от строгой няни.

– Хочешь поиграть в лялечку? Хорошо, давай, – беру ее ложку и, наигранно сюсюкаясь, подаю моей госпоже кашу, но она зажимает рот и отворачивается.

– Не хочу, чтобы ты кормила, – каждый раз, когда мой ребенок выкидывает такие штуки, я вспоминаю себя в детстве и стараюсь не раздражаться, как мантру повторяя про себя “я хорошая и спокойная мама, я взрослая, а не истеричка, я справлюсь”.

– Давай я, – бабушка подключается к укрощению строптивой и начинает откатывать коляску, но Лив категорично фыркает, показывая, что ждет почестей от другого человека.

Мы с мамой поворачиваемся к седовласому Теме, который растерянно смотрит на племянницу. Та же, демонстративно, изучает потолок. Я подмигиваю брату, тщательно прячу улыбку и кивком головы показываю, что ему придется стать нянькой. Тема неуклюже выходит из-за стола и меняется со мной местами. Хитрющая улыбка дрожит на губах Лив, но она изо всех сил держится, чтобы не показать своей радости.

– Оливия, малышка, позволь, дядя Артем тебя покормит? – Она не отвечает, но брат не сдается. – Знаешь, когда я был маленьким, у меня была сестренка, такая же милая и красивая, как ты, а еще у нее были такие же кудряшки. Так вот, была у нас любимая игра. Когда ей было грустно или одиноко, я кормил ее с ложечки, представляя, что это самолет-истребитель. Хочешь покажу? Только чур съедать всю кашу.

Ну все, держать оборону Лив долго не может и разрешает дяде ее покормить. Я незаметно для увлеченной парочки снимаю их на телефон, чувствуя себя самой счастливой на свете. Да, впереди непростой разговор с отцом Лив, с подругой, Ромкой. Много неизвестности. Но вот прямо сейчас, в этом моменте, я абсолютно счастлива и хочу, как можно дольше растворяться в нем. Именно такие простые мелочи, как позавтракать с любимыми, послушать вместе любимую музыку, заниматься бытовыми вещами, и создают спокойствие и тепло внутри.

– А где сейчас твоя сестренка? – Лив запомнила Темину историю и теперь ждет подробности. Брат не смотрит на меня, он весь в Лив.

– Я думал, что потерял ее и долгих пять лет скучал по ней. Но оказалось, что ее заколдовала злая колдунья, дав ей другое лицо и имя, чтобы ее никто не узнал. А она, глупышка, пряталась ото всех, боялась, что мы ее больше не помним и не любим, – с замиранием сердца слушаю сказку о своей жизни. – Вдали от родных у нее родилась дочь. Но однажды она сдалась и приехала к ним в гости просто посмотреть на нас одним глазком, думая, что ее никто не узнает. А мы узнали. Ее выдали глаза. И дочь, которая была ее маленькой копией. Больше мы не расставались.

– Ты познакомишь нас?

– Когда-нибудь, если сестра разрешит, то обязательно.

– Так, доченька, сегодня гуляем с папой, ищем самое красивое платье на праздник и собираемся в путешествие, будем жить в самом настоящем лесном лагере, – я очень надеюсь, что малышка все изменения и новые роли близких людей воспримет, как игру. – Предлагаю купить фонарик, дождевик, резиновые сапоги и, так и быть, маршмеллоу, будем жарить его на костре. В-общем, у меня большой список! Через три часа я заберу свою машину и будем выезжать!

– Дядя Артем, а ты поедешь с нами?

– Если ты приглашаешь, то, конечно! – Кажется, у моей малышки появился еще один преданный поклонник. – Заодно, наконец, встречусь с твоим папой, мы давно не виделись.

Переглядываемся с мамой, ее глаза снова подозрительно блестят. За последние несколько дней мы выплакали пятилетнюю норму слез счастья.

Впереди нас ждет “знакомство” со сводным братом, Ромкой. Он прилетает к вечеру и, если и не сегодня, то завтра, на мамином юбилее, мы увидимся. После признания Темы мне хочется побыстрее сорвать с себя все маски и показать, кто же за ними скрывается. Переживаю, что брат злится на дядю Женю, хоть он в этой истории лжи был всего лишь исполнителем-пешкой, бразды правления забрала “королева”.

По дороге в аэропорт за машиной, я заезжаю на такси в ресторан, где будем праздновать мамин день рождения. Вношу последние правки по меню, добавляя салат со свеклой. За деньги мне идут навстречу и принимают персональный заказ на блюдо, которого в их меню нет. Мне хочется, чтобы Макс заметил, что его пожелание исполнено и понял, чьих рук это дело.

С дядей Женей забираем мою машину, готова расцеловать ее в капот, так соскучилась по ней, а на обратном пути за Оливкой рассказываю, как прошел разговор с братом. Крестный ободряюще треплет меня за волосы, прям как в детстве.

– Горжусь тобой, Кир. Когда поговоришь с Максом? Если что, могу быть рядом.

– Не нужно. Я сама. Спасибо, что предложил. Ты тоже боишься, что он пришибет меня? – Делаю, вид, что бодра-весела и шучу, но про себя держу в голове: в каждой шутке лишь доля шутки. – Знаешь, думала прямо на дне рождении мамы признаться, но это не место и не время для моего “шоу”. Это ее праздник, не хочу перетягивать все внимание на себя. Либо сразу после, либо через день-два, я же все равно здесь задержусь. Это Ромка улетает на следующий день, поэтому ему точно расскажу раньше. За его реакцию не переживаю. Он поймет. А вот с остальными, особенно с Максом, чувствую, получу по полной. Но я готова.

– После всего, что ты пережила и не сломалась, с этим ты справишься. Я уверен, – Не хочу расстраивать крестного и спорить, что я все же сломалась, что сейчас я пересобранная версия Киры с кучей “сварочных” швов, но без его поддержки не было бы и этого. – Как думаешь, мама обрадуется нашему подарку?

– Надеюсь. Ей нужен хороший отдых, – мы с крестным дарим ей путевку на двоих на море с открытой датой. – Ну, что, ты с нами по магазинам? Тема тоже будет.

– Да. Хочу побольше побыть с Оливкой. Чую, буду видеть вас реже. Мне уже вас не хватает, – крестный грустно улыбается. – Кто я теперь буду для Оливии?

– Ты всегда будешь ее родным человеком. Как и моим. Это никогда не изменится.

Оставшийся день мы проводим вчетвером: я, Оливка, брат и дядя Женя. Мои близкие пожали друг другу руки. Если честно, я ждала претензий от Темы в сторону крестного, но он только молча ему кивнул и не поднимал разговор о событиях прошедших лет. С грустью отмечаю, что брат стал молчаливым, более серьезным. Нет в нем прежнего задора, но когда он общается с племянницей, меняется не только его лицо, мимика, жесты, но и общий фон настроения. Он как будто расслабляется, выдыхает и становится “легче”. Моя дочь исцеляет одним своим присутствием всех вокруг.

Дядя Женя тоже от нее ни на шаг. Отправляю их вместе в ее любимую пиццерию, сама я туда стараюсь не заходить – терпеть не могу, как потом пахнут мои волосы, превращая меня в ходячую столовку.

Иду выпить кофе и поискать самый сексуальный наряд на завтрашний праздник. Мне есть кого покорять. Пока готовится мой кофе, решаю написать Максу.

А: Привет, Максим. Это Аделина. Мне сегодня пришлось отдаться повару прямо на кухонном столе за твой салат со свеклой. Шучу:))) А если серьезно, надеюсь, ты успеешь. Именинница, переживает, будешь ли ты. Если что, свекла тебя ждет.

Нажимаю “отправить сообщение” и сижу барабаню пальцами по столику в ожидании галочек о прочтении. Они появляются, пальцы стучат еще быстрее о твердую поверхность так, что с одного из ногтей отлетает кусок лака. Черт! Надо записаться к своему любимому мастеру маникюра, Наташе, к которой я ходила, пока здесь жила. Оперативно пишу Эми, чтобы поделилась со мной номером телефона своего мастера, знаю, что она не изменяет ей последние лет десять.

Макс, хоть и прочитал мое послание, отвечать не торопится. Засранец, а! Решил надо мной поиздеваться? Или чем-то важным занят с… Стоп! Запрещаю себе думать об этом, иначе взорвусь на тысячу ежиков от ревности, злости и желания намотать кое-чьи волосы себе на кулак и сделать бросок через плечо. Я, кстати, такое репетировала на курсах по самообороне, так что, если понадобится, с Зиной из порномагазина точно справлюсь.

А если серьезно, чувствую, что у него ко мне, к Аделине, что-то есть. Как минимум, охотничий инстинкт. На это и решаю сделать ставку. Соблазню. Отлюблю. И покаюсь. Тут же вспоминаю, как похожий план по совращению Макса в красном платье без трусов унесло в далекие дали. Ничего. Я упертая. Выберу такой наряд, от которого он не сможет устоять.

– Тем, нужна твоя мужская помощь, – звоню брату проконсультироваться по своему стилю. – Как думаешь, какая одежда максимально соблазнительно выглядит: короткая юбка с топом или полупрозрачное платье, сейчас много подобных вижу.

– Кира, для начала, кто объект охоты? Надеюсь, Макс? – Он откровенно надо мной смеется, обиженно “угукаю” в ответ, а потом смеюсь вместе с ним. – Тогда никаких коротких юбок и прозрачных платьев. Конфету должно хотеться развернуть, чем больше слоев, тем большее фантазий, что же под ними. Не лишай охотника процесса выслеживания жертвы. Вон, дядя Женя подтверждает.

– Мне что паранджу натянуть? – Конкретики больше не стало, но теперь не буду искать откровенную одежду, в которой мне самой не комфортно.

– Слушай, ты такая красотка, что, если ты даже мешок из-под картошки натянешь, будет вау.

– Спасибо, братишка, – с таким удовольствием обращаюсь к нему именно так. – Поняла. Мешок из-под картошки. Вы там как?

– Твоя дочь есть третий кусок пепперони и куда в нее столько входит? Она всегда так питается? – Брат, который всегда был помешан на ПП, отчитывает меня по питанию дочки, это даже забавно, но я даю ему эту возможность.

– Вот и займись ее рационом, попробуй уговори на брокколи. Когда ей было полтора-два, я могла с ней справиться. Но сейчас я радуюсь, что она вообще что-то ест. И если иногда, по праздникам, это будет пицца, ничего страшного. А обед с дядюшкой – праздник.

– Ну-ну, а потом у нее будет ассоциация радости с пиццей.

– Все, Темочка, поняла, отдаю тебе нового клиента. Подсадишь ее на ПП, плачу массажем и кофе в постель.

– Где-то я это уже слышал. Ладно. Займусь вашим питанием, совсем без меня от рук отбились.

– Я люблю тебя, я тебе сегодня говорила об этом?

– Ага, раз десять. Но можешь еще повторить. Я не против. Люблю тебя.

Я кладу трубку под разливающееся тепло нежности по всему организму, но этот поток натыкается на препятствие – сообщение от Макса.

М.: Свекла, говоришь, ждет? А ты?

Он, интересно, всегда так свободно и панибратски общается с замужними женщинами? Опять колет где-то в правом боку от ревности.

А.: Посмотрим на твое поведение:)))

Хихикаю как школьница, отправляя сообщение и ловлю себя на мысли: давно не было во мне этой игривости,. Думала, что больше не способна на флирт. Но с Максом все меняется. Он – моя живительная вакцина, которая не нуждается в годах тестирования и прохождении всех разрешающих процедур. Я и есть согласие на персональную пожизненную вакцинацию. Если он захочет сделать мне этот “укол”.

М.: Ну, если ты готова отдаться повару за свеклу на кухонном столе, приеду с баклажаном и сельдереем. Или что ты предпочитаешь?

А: Баклажан – то, что нужно.

Улыбаюсь двусмысленности такого обычного слова “баклажан”, на его месте я представляю кое-что другое.

М.: Договорились. Как Оливка? Это будет странно, но пришли ее последнее фото, какие есть в твоем телефоне.

Меня охватывает волнение от его слов. Он помнит о моей дочке! О нашей дочке. Не глядя, скидываю ему последние фотографии и только потом понимаю, что практически на всех – она с дядей Женей. Начинаю удалять, надеясь, что они не успели загрузиться. Макс ведь думает, что дядя Женя – мой муж. Представляю, что он обо мне думает.

М.: Намек понял, Аделина Потапова. Если ты занимаешься организацией праздника, то сообщи в ресторан, что нужно еще одно посадочное место. Я буду не один.

Твою же дивизию! Он успел увидеть эти фото и злится, даже не понимая, насколько сильно он заблуждается! Я продолжаю оставаться чемпионом мира по факапам. Но сейчас нет смысла оправдываться. Я так понимаю, на праздник он решил притащить Карину? И пусть. Я знаю, что она ему не жена. Но все равно неприятно. Сама виновата.

А.: Все, что захочешь, Максим:) Еще пожелания?

Я отправляю ему глупый смайлик, надеясь смягчить ситуацию. Но Макс больше мне не пишет.

***

– Рома заселяется в гостиницу и к нам. Хотел завтра на дне рождении увидеться, но я попросила приехать сегодня, – вижу блеск в маминых глазах, но теперь он не от слез, а от красивого внутреннего сияния. Она расцветает на глазах, прощаясь с тайнами и грехами прошлого. – Если вы готовы к знакомству с братом, то зачем ждать, когда можно не ждать?

Мы сидим втроем на кухне, пьем чай с маминым пирогом с ревенем, еще одним любимым десертом из детства. Наслаждаемся минутами спокойствия и тишины. На столе стоят зажженные свечи, отражаясь в графине с водой и стаканах рядом. Мама решила вернуть эту традицию и теперь каждый раз, собираясь за столом, будь то завтрак, обед или просто перекус с чаем, мы делаем это, любуясь атмосферой домашнего уюта. Кажется, будто в нашу жизнь постепенно, шаг за шагом, возвращается то важное, что было потеряно нами. Чувство семейного единения. Поддержки. Когда несмотря ни на что мы есть друг у друга.

Лив так вымоталась за день развлечений, что уснула прямо в машине, я не стала ее будить, когда мы вернулись с вечерней прогулки по набережной. Тема занес ее и положила в кровать вместе с любимым медвежонком. Удивляюсь его терпению – весь день скакал с моей козочкой и ни одной попытки сбежать, отдохнуть. Я-то мать опытная и то устаю от своего чуда и мне просто жизненно необходимо отключаться от нее хотя бы на час-два, чтобы приходить в себя. А вот дядюшка прошел “боевое” крещение и магазинами, и пиццерией, и батутами, и “ножки устали, хочу на ручки”.

Через какое-то время видим, как фары подъехавшей машины освещают окно, я подбегаю к нему посмотреть, кто это. Ждем мы только Ромку, но мало ли… Вдруг Макс решил приехать раньше и зачем-то на ночь глядя приехал попроведовать тещу. Или ее гостью. Но это Ромка. И я ему рада. Поворачиваюсь к своим и прошу Тему встретить нашего брата. Сама сажусь к маме за стол.

– Здравствуйте! Это еще что такое? – Возмужавший, окрепший и похорошевший Ромка недоуменно встает посередине комнаты и смотрит на маму в коляске. Понимаю, что она о своем временном положении умолчала.

– Сюрприз! Проходи, дорогой. Это я, глупая, небо покоряла, не рассчитав, что в моем возрасте лучше носки внукам вязать, а не летать с парашютом. – Рома подходит к маме и целует ее в щеку. – У меня ничего серьезного, переломы без смещения, повезло. Обещают, что через два-три месяца буду бегать, как раньше. Если бы одна нога пострадала, конечно, обошлась бы без кресла, пугаю им только всех. Ну, мой руки и садись к столу. Пирог с ревенем, Игорь его обожал. Уверена, и ты оценишь.

На этих словах Рома не отрывает взгляда от мамы. Та же хитро улыбается и просит меня налить ему чай. Между ними столько нежности и это немного странно. Как представлю, что он почувствовал, узнав, что мама лишила его знакомства с родным отцом, так в дрожь бросает. Только мужественный, благородный и очень добрый человек мог найти в себе силы не возненавидеть ее, а общаться с ней вот так. Тепло. Искренне. Как с близким человеком.

Сейчас я вижу в нем своего папу, не только внешне, но, самое главное, внутренне. Мой папа всегда был для меня идеалом мужчины. Ромка, Тема – в него. Мои братья.

Всматриваюсь в него и не могу поверить – как раньше не замечала этого сходства? А ведь мы могли… Ох! Уберег бог! А если бы я замуж за него вышла? Вот бы родители на свадьбе познакомились и обалдели! Для других такая история, как наша, наверное, была бы из ряда вон выходящей. Но не для нашей семьи. Что у родителей, что у меня с Ромкой, Максом и, подозреваю, у Темыча, приключений, неожиданных виражей и драмы в личной жизни хватает. Именно по таким историям и пишут книги, снимают фильмы. И выдумывать ничего не надо, жизнь – вот что, уверена, вдохновляет писателей и сценаристов на свои шедевры!

– Артем, давно мы не виделись. С похорон. Ты как? – Рома первым начинает диалог, пока мама молчит. Но эта тишина не напрягает, она обволакивает предвкушением большого, очень большого, спектра эмоций.

– Нормально. Неожиданно. Интересно. Как ты? – Темыч делает паузу. Вижу, как он слегка колеблется, но в уголках глаз и губ вижу его зарождающуюся улыбку. – Брат?

Брякаю кружкой об стол. Мама шумно выдыхает. Ромка неотрывно смотрит на Темыча. Серьезный такой, будто экзамен на вход в семью проходит прямо сейчас, не зная, что он зачислен в нее автоматом, по праву рождения, по родству душ, по искренности, которой пропитаны все его поступки по отношению к нам ко всем.

– Неожиданно, как и ты, – Тема уже не прячет улыбку, а Ромка зеркалит его мимику. – Сразу скажу, чтобы не было недопониманий, с Кирой у меня ничего не было.

– Подтверждаю, – теперь я улыбаюсь во весь рот и сдерживаю истерический смех, который так и рвется наружу. Темыч озорно смотрит на меня, а Ромка вопросительно молчит.

– Вы Аделина, да? Нас что-то не представляют.

– Мы знакомы, Ром. Сейчас ты почувствуешь себя еще более неожиданно, – я реально начинаю глотать смех, представляя, как это выглядит со стороны. – Извини, брат, в такую уж семью ты попал. У нас, видимо, все происходит с переподвывертом.

– Брат? – Теперь наступает очередь переглядок с мамой. Жалко я не поставила скрытую камеру запечатлеть эту сцену. – Только не говорите, что жена Потапова оказалось еще одной дочерью отца.

Замечаю, как на слове “отец” он бросает беглый взгляд на Тему, но тот и бровью не ведет, а начинает странно пыжиться. до меня доходит, что мой родной братец тоже едва сдерживается, чтобы не прыснуть от смеха.

– В каком-то смысле так, – делаю глубокий вдох и на выходе выдаю невероятную историю Киры Дружининой, что решила обмануть судьбу, но лишь жестоко обманулась сама.

Пока говорю, Темыч похлопывает Ромку по спине, а мама берет его за руку. Это выглядит так мило, что вместо сдерживаемого хохота, я начинаю давиться подступающими слезами. Истеричка! Неадеквашка! Когда заканчиваю свой монолог, жду хоть какую-то реакцию от бывшего парня и старшего брата в одном лице. Ноль реакции. Он в шоке.

– Если это шутка, то это вообще не смешно. Я похоронил Киру. Мы похоронили Киру. Наталья Андреевна, вы же лично опознали тело. Оно было обезображено так, что пришлось хоронить в закрытом гробу, – его голос обрывается.

Мы втроем продолжаем молчать, давая ему самое важное сейчас – время выйти из шока и переварить новые реалии.

– Ром, прости… – Я первой прерываю паузу. – Тогда я жить не хотела. Винила себя в папиной смерти. Похищение еще. Думала, если сбегу ото всех, избавлю вас от себя, как от заразы, то так будет лучше для всех…

– Этого. Не. Может. Быть.

– Я тоже так думал, когда одним днем узнал, что у меня и сестра живая есть, и брат старший, еще и племянница, которая теперь меня строит, но я на это согласен, – Тема приобнимает Рому, но тот все еще находится в прострации

– Помнишь, ты мне говорил, что узнаешь мои глаза из тысячи, когда мы смотрели фильм про восток, не помню название. Ну, там еще девушку похитили и в рабство продали? – Придвигаюсь к середине стола, облокачиваясь на руки, и смотрю на него в упор. – Так вот же мои глаза! Они не изменились. Папа всегда держал слово, и ты держи. Ромка, это я, Кира. А еще ты говорил, что всегда будешь меня любить. Что, передумал?

Вижу, как Рома отодвигается от меня, упираясь спиной в стул. Тема хватает графин с водой и выливает ему все содержимое на голову, от чего наш старший брат подскакивает и начинает шумно дышать и хлопать глазами. Средний брат поднимается вслед за ним и слегка бьет по щекам, приводя его в чувство.

– Кира?! – Рома не отрывает от меня взгляд и зовет по имени. Кажется, холодный душ подействовал! – Вот ты засранка!

– Рома! – Срываюсь со стула и бегу обнимать его. Пусть хоть чучелом огородным, хоть собакой сутулой меня называет! Я не обижаюсь, на все согласна.

Так, на одного человека, познакомившегося с новым обличием Киры Булатовой, становится больше.

***

Прижимаю к себе тепленькую спящую Оливку, как услышу стук в дверь. Сердце бешено колотится. Тело с размаху в жар. В голове – паника. Неужели Макс?

Выбираюсь из кровати и бегу к двери. Там уже Тема. Он пропускает в дом Марину, маму Макса, с воздушными шарами и Михалыча с огромным букетом гортензий. Я ведь также раньше поздравляла маму с папой и братом сразу после полуночи, но мы забыли и про эту традицию.

– Надеюсь, не разбудили Оливку? Мы на минутку буквально, поцелуем именинницу и уедем, – они извиняются за шум, а я стою и смотрю на них, как на чудо. Вот кто украшал мамину жизнь все это время. И моя благодарность не имеет границ.

Подхожу к Марине и крепко ее обнимаю. Она смущается. Обнимаю и Михалыча. Он тоже смущенно улыбается.

– Секундочку. Сбегаю в комнату за своими цветами. Хотела утром подарить. Но ваша идея нравится мне больше.

И вот мы стоим вчетвером у двери в мою комнату, я аккуратно стучу в дверь, держа одной рукой композицию с белыми диантусами и гиацинтами.

– Да заходите уже, слышу ваши перешептывания, – мамин голос из комнаты заставляет улыбнуться.

Мы заходим к ней и, не сговариваясь, шепотом хором скандируем:

– С днем рож-де-ния! С днем рож-де-ния! Ура!

Мама уже сидит на кровати с распахнутыми объятиями, куда мы с обожанием падаем. Мы с Темой и Мариной звонко ее целуем и говорим, как сильно ее любим. Михалыч держит дистанцию, деликатно обнимает ее и быстро отходит.

– Ну, мы домой, – Марина кивком головы зовет своего помощника уходить. Она сама как облако нежнейших гортензий, именно с этим цветком она у меня и ассоциируется.

– Я провожу, – выхожу с ними на крыльцо, наслаждаясь ночной прохладой и звоном сверчков. Марина рядом. Михалыч торопливо уходит в машину. – Знаете, когда-то в моей семье мы также дружно поздравляли друг друга сразу после двенадцати ночи. Спасибо вам, что напомнили про это.

– Ко мне на ты, помнишь? Неужели я такая старая?

– Что вы! Вы, то есть ты, роскошная молодая женщина! Такая красивая, глаз не могу отвести.

– Спасибо, Аделина, ты тоже очень красивая. Жене повезло с тобой, – она говорит это вроде ровным тоном, но я ловлю в нем нотки грусти. – Береги его, он очень хороший человек. Я сейчас расскажу тебе небольшую историю, чтобы не было между нами недомолвок, откуда мы знакомы.

– Что вы, – но она останавливает меня, и я впервые слышу рассказ о том, как именно крестный по просьбе папы нашел и вытащил ее из клиники для неудобных жен, как он не дал превратить ее в живую мумию на препаратах для убивания психики. Крестный никогда мне это не рассказывал. Я просто знала, что маме Макса помогли и какое-то время прятали, пока не посадили ее мужа.

– Мне так жаль, что вы это пережили, – сочувствую ей и сдерживаюсь, чтобы еще раз не кинуться к ней на шею.

– Я в порядке. Но я никогда не забуду это. Всегда буду благодарна Жене за эту возможность просто жить и быть рядом с любимыми, – смотрю на нее и в груди волнение, по-женски чувствую тепло, обожание и одновременно грусть, когда она говорит о крестном. Может, у них что-то было или начиналось? Или мне кажется? – Мне важно тебе сразу обозначить это, чтобы ты не придумала себе чего-то такого, чего нет. Я до сих пор в шоке от такого совпадения, что именно ты его жена. Я слышала, что он женился, но не знала, на ком. Максим, наверное, тоже в шоке.

– Наверное, – смотрю на нее и думаю, а что если прямо сейчас все рассказать? В голове так и пульсирует шальная мысль “расскажи-расскажи-расскажи”. – Знаете, мне есть, чем вас удивить, и я заранее прошу у вас прощение, когда вы обо всем узнаете. Не сейчас. Чуть позже.

– Не могу представить, за что ты можешь просить прощение, если только за то, что вышла замуж за лучшего мужчину на планете, – то ли фонарь на улице драматично отбрасывает тени на ее аристократически очерченное лицо, то ли оно омрачается от сказанных слов, и я все больше убеждаюсь: у них могла сложиться собственная история, если бы не наш фиктивный брак, если бы дядь Женя не нянчился со мной последние пять лет. – Но за эти слова я прошу меня извинить.

– Мне не за что вас прощать, вы замечательная, спасибо, что пришли поздравить маму, – я замечаю последнее слово, когда оно уже из меня вырывается. Но мне так не хочется начинать маскировать его под очередную ложь. Только не в этот момент.

– Маму?

– Маму.

– Что это значит, Аделина?! – Она непонимающе смотрит на меня.

– Кажется, я только сейчас осознала, насколько большую жертву во имя моего спасения принес дядя Женя, – шепчу, снимая с себя шелуху очередных иллюзий вперемешку со слепотой.

Михалыч зажигает свет внутри салона машины, но Марина рукой показывает еще подождать и неотрывно смотрит на меня. Я замираю, практически не дышу, но также неотрывно смотрю на нее в ответ, а потом глубоко моргаю, вложив в этот жест всю силу своего “да” на ее немой вопрос.

Она поднимает руку и медленно отодвигает челку с моего лба, второй рукой заправляет прядь за ухо, прямо как ее сын. Касается пальцами моего лба и трогает его так нежно, но так осторожно, будто она слепая и может общаться только на ощупь. Я рефлекторно дергаюсь от прикосновения, но она продолжает, аккуратно, словно приручая дикого запуганного зверька.

– Я сейчас придумываю себе то, что в реальной жизни невозможно. Скажи, что я вижу то, чего нет, – ее теплое дыхание согревает мое лицо, она продолжает гладить мой лоб, щеки, нос. – Нет, лучше скажи, что чудо возможно. Ада… Ты… У меня сейчас сердце выпрыгнет, ты это понимаешь? Ты…

– Кира, – из моих легких выходит последняя порция кислорода, и я жадно начинаю восполнять его дефицит, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

Марина разворачивает меня лицом к фонарю. Чувствую, как дрожат ее пальцы и дыхание, вижу застывшие слезы в глазах и в следующее мгновение она притягивает меня к себе и укрывает своими руками, гладит волосы, спину и беззвучно плачет.

– Умоляю, скажи, что это правда. Ведь если это злая шутка, я возненавижу тебя, – она отстраняется от меня, всматривается.

Время останавливается. Сверчки больше не верещат. Чувствую только, как волосы шевелятся на голове у корней, а сбивчивое дыхание Марины требует моего ответа.

– Это правда я. Простите. Аделина Потапова – это маска, броня, за которой все эти годы пряталась израненная Кира. Мое лицо было изуродовано здесь и здесь, – берусь за ее руки и ими ощупываю свой лоб, потом щеки, нос, подбородок. Веду их до сердца, потом до селезенки. – Я тогда, в больнице, письменно отказалась от операции. Хотела умереть. Дядя Женя орал благим матом. Но я запретила себе жить. И тогда он предложил другой план. Новую внешность. Новое имя. Новую жизнь. Ценой моей жизни стала моя смерть. И он ее заплатил, поклявшись памятью своей погибшей жены и дочери никогда и никому ничего не говорить. Он сдержал свое слово.

– Кира, – Марина берет мои руки в ладони и целует их, мои щеки заливает дождь из слез. Сколько во мне их, бездонный океан? Ее взгляд резко ожесточается, она отпускает мои руки и крепко встряхивает меня за плечи. – Макс, боже, он же умирает каждый день без тебя, Кира!

– Я… – Начинаю рыдать все громче, но и злиться на ее обвинения. – Мне, знаете ли, было не до вашего сына. Он выгнал меня из дома, обвинив в измене, переспал с Кариной и, как потом оказалось, весьма успешно. А я… Я собирала себя по кускам, как могла, после смерти папы, после пыток вашего мужа. Не смейте меня осуждать! С этим я отлично справляюсь и без вас. Я сама себе и судья, и палач.

– Кира, девочка моя маленькая, прости, прости нас за все, – от ее резкого тона не остается и следа. – Это просто шок у меня. Боже, я же не сошла с ума? Это ты? А Женя?! Оливка?

– Фиктивный брак для отвода глаз. Оливка только моя дочь. Но она считает дядю Женю своим отцом. Он любит ее, как родную. Вот и все. Если вы собираетесь все рассказать сыну, то, прошу, не делайте этого. Я сама. В ближайшее дни он все узнает от меня. До моего отъезда.

– День рождения у Натальи, а самый лучший подарок получили все мы, – она снова берет меня руками за лицо и целует в лоб. У нее ласковые губы. – Я ничего не скажу ему, дочка. Я не успела узнать тебя Кирой, но уже полюбила Аделиной. Если ты сможешь простить моего сына за Карину, за Кирюшку, если ты его все еще любишь, если у вас с Максимушкой хватит ума и мужества быть вместе, я буду самым счастливым человеком на свете.

– Люблю, – не хочу врать этой женщине, бабушке моего ребенка.

– Кира, нам всем тебя так не хватало, – ее голос срывается. – Но Макс, он же обезумел от горя и только с твоим появлением, как Аделины, он стал оживать. Я же видела, что происходило с ним тогда в самолете. Я еще не поняла, почему он потом сорвался с вечера памяти твоего папы. Он увидел тебя и ты ему тогда сказала про Женю, да?

– Да.

– Кира, бог мой, что же с ним будет, когда он все узнает? Что это ты была, что тогда, в самолете, что на вечере памяти…

– Убьет меня? Возненавидит? – Выдаю самые пессимистичные варианты развития событий.

– Он привяжет тебя к себе и больше никогда не отпустит. Я не знаю любви сильнее, чем чувства моего сына к тебе. Ты знаешь, что он для тебя даже кольцо обручальное купил? Для мертвой жены! И спит с ним каждую ночь? Ты говоришь он возненавидит тебя? Он живет только потому, что боится за сына! Карина… Она не сильно балует Кирюшку вниманием… Он оступился, ошибся с ней, но он никогда тебя не забывал.