Глава 14

Аделина

В семь утра мы выезжаем в лагерь для одаренных детей, который находится в пригороде Красноярска на живописном, судя по фотографиям, месте у озера. Дети и персонал едут автобусами, а наше семейство – на микроавтобусе Макса, который он дал нам в бессрочное и безвозмездное пользование. Через пару часов я убеждаюсь, что фотографии безбожно врут – они не передают всю красоту этого места.

Корпус лагеря не видно за деревьями, по ощущениям мы находимся в диком лесу. Все сделано компактно и продумано, от уютных номеров до концертного зала и сцены под открытым небом. Здесь есть даже костровое лобное место для вечерних посиделок. У озера сооружена деревянная пристань, рядом стоят несколько лодок, у берега – сапы и удочки под небольшим навесом. Все говорит об огромной любви и к природе, и к детям, чтобы им здесь понравилось.

В программе у нас стоят игры, конкурсы, квесты, дискотеки, финальный концерт и необычные мероприятия – походы, спортивное ориентирование на местности, сплавы на сапах и рыбалка. Для малышей персонала организована отдельная группа с воспитателями и это тоже подкупает, располагает и покоряет.

Я уже хочу познакомиться с владельцем этого места и предложить ему спонсорскую помощь, такие социальные проекты нуждаются в поддержке, а моя адвокатская фирма, да и дядя Женя, уверена, с большим удовольствием станем партнерами местного бизнесмена-филантропа, который, по словам мамы, приедет сегодня с сыном. В голове мелькает шальная мысль, а не Максим Ильдарович Булатов ли это. Но я от нее отмахиваюсь. Ну, нет, мама бы сказала сразу, потому что, узнай я об этом с самого начала, ни за что бы не согласилась быть с ним рядом.

После заселения мама отправляет меня встретить главного начальника, который вот-вот подъедет к пропускному пункту. Я не могу поверить своим глазам, когда вижу знакомый внедорожник, только с новыми прозрачными стеклами, из которого выходит мой муж с сыном. От пяток до макушки головы со скоростью света устраивают забеги мурашки, которые ждут-не дождутся, когда их глупышка-хозяйка уже перейдет к активным действиям и перестанет тянуть кота за яйца. Или за хвост. Как там правильно говорится? Не помню. В голове только образы “ниже пояса”.

По самодовольной моське Макса вижу, что именно он этот загадочный человек, имя которого Наталья Андреевна Дружинина так старательно замалчивала. Ну, мама! Ну, партизанка! У меня не должно было остаться шансов не поговорить с ним?! Смеюсь. Восхищаюсь. И безмерно благодарна близким, что они не оставляли попыток свести нас вместе. Стою, смотрю на его внушительную фигуру и заливаюсь эндорфинами и серотонинами, превращаясь в большущий праздничный торт, из которого должна выпрыгнуть голожопенькая Кира.

Кирюшка бросает рюкзачок на землю и несется нам навстречу с Оливкой, которая уже обзавелась здесь толпой поклонников из ребят моего отряда. Он подбегает к сестренке и останавливается, не решаясь ее обнять, но из него так и прет радость от встречи. Зато моя дочь не сдерживается в эмоциях: набрасывается на молчаливого брата и смачно чмокает его в щеку. Вообще-то я этому ее не учила и даже немного завидую, ведь я не решаюсь сделать тоже самое и с размаху броситься на Макса.

– Ну, привет, беглянка, – любимый голос увеличивает скорость моих мурашек и заставляет трепетать всем телом.

Макс подходит ко мне в защитного цвета одежде, которая делает его похожим на воина, что готов броситься на защиту своей семьи в любую минуту. От него исходит запах нескрываемого желания, он не просто смотрит на меня, он срывает с меня одежду и набрасывается с голодным рыком. Что же это со мной? Меня реально трясет от вожделения вперемешку со страхом разговора.

Не могу оторвать взгляд от его открытых рук, на которых поселилась стая волков. Неужели это тоже я там? Волчица, что возвышается над малышами-волчатами. Двое у нас уже есть, осталось завести еще одного. Кира! Ну, о чем ты думаешь?! Какие дети, ты же еще не знаешь, захочет ли он иметь с тобой дело после твоего разоблачения! Иметь-отыметь… Тьфу ты, рифмы сами всплывают развратным подтоном в голове.

Как? Как сказать ему все так, чтобы он никуда от меня с подводной лодки не делся? Не выбесился до такой степени, чтобы меня послать? Лучший способ – воспользоваться древнейшим способом приручения мужчины. Нет, я не собираюсь прокладывать путь к его сердцу через желудок и кашеварить с утра до вечера, гремя ложками-поварешками. Мой путь до сердца будет лежать через его… член.

– Привет, стоит ли спрашивать, что ты тут делаешь?

– Приехал за тобой. За обещанными поцелуями. Помнишь, что вчера говорила?

– Ага. А где твоя Зина из порномагазина? Ты же притащил ее на юбилей, наверное, она тебе сильно нужна? – Мой рот несет совсем не то, что хочет говорить сердце.

– Свои функции она вчера выполнила полностью. Больше в ее услугах я не нуждаюсь.

– Какие функции? – В груди екает. Надеюсь, она не удовлетворяла его желания ночью?! Он хоть мне ничего и не должен, но если у них что-то было…

– Мне нужно было убедиться, что ты ко мне что-то чувствуешь. Твои пылающие глаза это подтвердили. Я играю в открытую, Аделина. Точнее так. Игры кончились. Теперь ты от меня не убежишь.

– И что, даже мой муж больше не помеха? – И зачем я это ему говорю?! Дура! Макс в ответ, вижу, колеблется, словно что-то хочет сказать, но я не даю ему вставить что-то в ответ. – У меня к тебе разговор. Серьезный. Судьбоносный. Это важно. Но не сейчас. Не здесь. Вечером. Когда угомоню Оливку и весь свой отряд. Какие у тебя планы на вечер?

– Если скажу, ты снова сбежишь, – говорит вкрадчиво, маняще, словно гипнотизируя. Но в этом нет необходимости. Я добровольно сдаюсь в его плен.

– Не сбегу, – подхожу к нему ближе, сдерживаюсь, чтобы не прикоснуться к его телу, не провести рукой по мышцам груди, которую так обтягивает футболка. Она явно лишняя. Вообще не хочу видеть на нем одежду.

Между нами искрит электричество. Точнее так. Херачит электричество. Он не сводит глаз с моего рта, и я решаю подразнить его, облизывая губы. Вижу, как дергается его кадык, а в глазах с еще большей силой вспыхивает огонь, запуская пульсацию внизу моего живота. Мне так жарко, что хочется сорвать всю одежду.

– Ма-ам, – из полубессознательно-возбужденного состояния меня нагло выдергивает Оливка. – Мы хотим играть с Максимом.

Мы одновременно киваем головой, не прекращая пожирать друг друга глазами. Как дожить до вечера, когда мы оба знаем, чем он закончится?!

***

Открытие лагеря происходит в концертном зале. Мама, даже сидя в кресле, смотрится грациозно и величественно, с гордостью говорит об успехах подопечных школы за прошедший учебный год. Она знает каждого ребенка по имени – совсем не подглядывает на большой экран, на котором транслируется презентация.

Я смотрю на детей и аж дух захватывает, как горят их глаза, как они поддерживают друг друга аплодисментами. Да, в творческих профессиях есть место не только высокому искусству, огромному трудолюбию, травмам и победам, но и зависти, подковерным играм и борьбе за лидерство. Но здесь, в этом лагере, я вижу лишь беззаботных счастливых ребят, которые безумно любят музыку и танцы, жадные до репетиций и требуют их с приезда. И хочется сохранить эти магическое ощущения праздника и трепета перед сценой в их душах.

Мой отряд – сборный из танцоров и музыкантов. Несмотря на то, что они приехали отдыхать, по два часа в день с ними будут заниматься их хореографы и педагоги по музыке. Я еще не успела заглянуть в зал для репетиций, хоть мама и рассказывала с восторгом о дорогущем паркете и системе акустики. Если честно, я боюсь снова погружаться в мир танца, хоть и знала, в какой лагерь еду.

Мне много раз снилась моя хореография, занятия в студиях, тренировки с девчонками, но я так ни разу не позволила себе вновь танцевать. Зато Оливка жить не может без танцев и вот уже год, как ходит в студию современного танца и такое вытворяет со своим телом, что я ловлю себя на желании повторить ее движения. Но каждый раз осекаю себя, насильно включая функцию нетанцующего “дерева”, как будто кто-то запретил мне заниматься тем, что когда-то я очень любила. Танцевать. Смеяться. Нормально жить.

Мой психолог говорит, что я блокирую удовольствия и радости жизни, неосознанно за что-то наказывая себя. Она не права. Осознанно. И в полной мере осознавая, за что. Я сама себя так запутала в паутине чувства вины, что даже и не думала трепыхаться в ней, распутывая липкую неприятную нить сожалений и самопоедания. Я сдалась ей, укуталась ею, спряталась за паутиной, превратившись и в жертву-бабочку, и в монстра-паука в одном лице. Но сейчас, с появлением Макса в моей жизни и с надеждой на то, что мы сможем все исправить, эти оковы стали мне тесны. Моя правда мужу станет избавлением от патины лжи и самоистязания.

– Наталья Андреевна, а фильм про Киру, как в прошлом году, будет? – После маминой речи и оваций девчонка из моего отряда, не помню, как ее зовут, встает и обращается к ней, а я непонимающе смотрю на маму. Я не ослышалась, про Киру?

– Этот фильм в прошлом году нам предоставил Максим Ильдарович к открытию лагеря. Он, конечно, есть у нас на ноутбуке, но этом году мы не планировали его повторять. Если Максим Ильдарович не против…

Десятки детских голов поворачиваются в сторону Макса с Кирюшкой и Оливкой на коленях (да, наша дочь отказалась сидеть со мной) и начинают щебетать, как птенчики, упрашивая его о согласии. Он его дает. А я, даже не зная, что там в этом фильме, уже готова разрыдаться. Фильм? Обо мне? От Макса?

В зале гаснет освещение. Дети замолкают. На экране с эффектом состаренного кино мелькают вспышками картинки моих детских репетиций, первых выступлений и побед. Вот я сижу с тугой шишкой из своенравных волос на голове и реву в камеру, потому что больно садиться на шпагат. Вот я со злостью повторяю и повторяю сложное движение, как заведенная. Кадры сменяются нарезкой из более взрослых записей, где я с разными коллективами выступаю. Где-то я ведущий артист, где-то меня еле видно из-за других участниц, на одном моменте камера резко поворачивается на моего папу, который подпрыгивает от волнения за меня и хлопает в ладоши с такой силой, что это чувствуется даже через экран. Дальше – мой танец в студии “Революции”, где Эми с подружками уговорили меня повторить для них все движения. Тут же Макс на заднем плане с ведром и тряпками не отрываясь смотрит на меня. Завершается фильм моей речью в той же студии, где я говорю моим танцующим кошкам о силе музыки и танцев:

– Это не только про самовыражение, но и про самоисцеление, которому подвластны любые раны. Стоит отдаться ощущениям внутри себя и выплеснуть их через тело, отпустить свои сомнения – и тогда главными победами становятся не чемпионские места в баттлах и соревнованиях, а то, как ты шагаешь навстречу своим страхам. Да, с трясущимися коленками, но ты продолжаешь идти, бежать, где-то ползти, тянуться из последних сил за своей мечтой, за лучшей версией себя. Звучит банально, но мы созданы, чтобы творить и вытворять в этом безумном мире. Чтобы быть не успешнее даже, а свободнее, счастливее, и тогда сам процесс и преодоление себя подарят самые восхитительные эмоции. Главная победа – это когда внутри тебя горит твой свет, а его сияние украшает всю твою жизнь. И какая бы не наступила темная ночь, этого огня хватит, чтобы со всем справиться.

Фильм заканчивается и со стоп-кадра на меня смотрит восемнадцатилетняя Кира. Ее слова повисают в воздухе невероятной мощью и глубиной смысла. Откуда в этой девчонке было столько веры в себя и желания жить? И куда делся этот свет? Не мог нож Булатова-старшего вырезать-погасить его! Не мог! И измена Макса с нашим слитым видео! И потеря ребенка. И даже не смерть папы.

Это сделала я.

Поворачиваюсь к моим юным помощникам и говорю, что скоро вернусь, ведь впереди у нас купание на сапах со старшими ребятами и вечерний костер с песнями под гитару. Убегаю из зала под громкое рукоплескание стоящего зала. Слова Киры, мои слова, до сих пор стоят в ушах, комом в горле, раскаленной лавой в жилах и судорогами, стянувшими все мое тело, измученное внутренними сражениями с ветряными мельницами.

Ноги несут меня непонятно куда и останавливаются только в танцевальном зале. Я включаю свет и уже знаю, что хочу сделать. Стопы на ногах немеют и начинают зудиться. Снимаю кроссовки и носки. Подхожу к музыкальному центру. Включаю его и блютузю с телефоном.

Врубаю музыку на полную мощность так, чтобы заглушить голос Киры в ушах и начинаю орать, глядя на себя в зеркалах. Не слышу, но чувствую, как срывается голос. Но вместе с этим тело как будто просыпается после зимней спячки и требует срочно его накормить. Музыкой. Еще и еще. Я захлебываюсь звуками, голосами, куски нот валятся изо рта, но я продолжаю пожирать их, пока не замечаю, что мое отражение начинает набухать, как весенние почки на деревьях, расцветать и светиться в такт музыке.

Я закрываю глаза и забываюсь. Отпускаю контроль над телом и разумом. Выпускаю голодную, костлявую и неуклюжую от бестанцевальной диеты Киру наружу. Она не может насытиться. Надкусывает каждый звук, пробует на вкус и с бешеной скоростью поглощает его до дна, вылизывая до кристального блеска. Я нахожусь в беспамятстве, безумном опьянении, но не могу остановиться, снося все свои внутренние плотины. Они больше не могут выдержать напор моего ликования и разбиваются вдребезги. Я праздную возрождение Киры.

Когда горло начинает раздирать от нехватки кислорода, я падаю на колени и начинаю рыдать от давно забытых эмоций. За последние несколько дней я выплакала столько, что кажется уже невозможно больше воспроизводить эту соленую жидкость. Но мои глаза становятся фабрикой по переработке непрожитых чувств и поставляют все новые и новые транши рыданий, выплескивая наружу перемолотые останки призраков прошлого.

Сквозь слезы вижу, что не одна в зале. Десятки детских глаз молча смотрят на меня. Рядом с ними кто-то из педагогов и вожатых. Обессиленная, я поднимаюсь на ноги и начинаю искать среди них знакомые глаза лишь одного человека. Их нет. Хвала небесам. Я выдыхаю. Выключаю музыку и только собираюсь вытащить из себя хоть какие-то слова, как ко мне подбегают ребята, в том числе из моего отряда, и начинают меня обнимать, верещать что-то про занятия. Они умоляют меня быть их наставником-хореографом. Отнекиваюсь. Бесполезно. Их звон немного заглушает мое хрупкое, вымученное “я подумаю”, но окончательно эти скворцы закрывают свои клювики только когда я говорю “да, хорошо, я согласна”.

Я снова буду танцевать. Уже танцую.