Глава 7

Макс

Наталья Андреевна меня в очередной раз удивила. Прыгать с парашютом, еще и накануне своего юбилея? Чистое безумие! Странный подарок сделал ей Михалыч. Он ничего не рассказывает, но я вижу, как этот строгий серьезный мужик превращается рядом с ней в мягкую податливую глину, из которой она может лепить, что угодно. Но она этим не пользуется. Уверяет, что они просто друзья. Но я-то вижу, как она смущается при нем, робеет, как ее глаза снова, пусть ненадолго, наполняются радостью. Думаю, она не разрешает себе смотреть в сторону новых отношений с мужчиной, считая это предательством по отношению к мужу. Несмотря на то, что я не согласен с ее выбором и хочу, чтобы она была счастлива, я делаю тоже самое.

Я стал волком-одиночкой, каким и был до появления Киры. После ее ухода у меня и мысли не было впустить в свою жизнь кого-то еще, не говоря уже о какой-то серьезной симпатии, привязанности. Редкий одноразовый секс не в счет.

Помню, как сделал свою первую татуировку, волка, практически сразу после похорон, как символ преданности и верности Кире. Волчица с волчатами появилась спонтанно, после рождения Кирюхи. У него тогда была жуткая аллергия, я обмолвился об этом во время разговора с Натальей Андреевной. Позже она настояла на посещении клиники семейной медицины и репродукции в Москве и даже сама записала нас на консультацию к аллергологу. Хотел отправить Карину с мамой, но она не смогла полететь. Все в итоге сложилось наилучшим образом.

У меня случилась странная встреча с беременной девушкой, которая начала рожать при мне. До сих пор не могу забыть этот момент. Я не был рядом с Кариной рядом во время появления сына. Не хотел. Не мог. А тут чужая, чья-то женщина вызвала во мне необъяснимые чувства. Я ощутил острое, непреодолимое желание не просто быть отцом, но и держать свою женщину за руку, когда будет рождаться наш ребенок. К сожалению, в этой реальности мне не испытать такое на собственной шкуре. Но эти мысли так меня поглотили, что я совершил сумасбродный поступок. Уговорил, точнее, купил главного врача, и он провел меня посмотреть на малышку, которую забрали медики у роженицы всего на час, на комплексный осмотр.

Я смотрел на этого ангела сквозь стекло медицинского кабинета, сфотографировал ее на память. Желание было таким сильным, что я не задумывался, как это выглядело со стороны. Более того, именно в этот момент я решил, что где-то в параллельной реальности нет нашей трагедии, что мы с Кирой вместе и у нас есть дети. Наши малышарики, как говорит мама. Две дочери и сын. Каждый раз, когда я смотрю на свои рисунки, я чувствую от них тепло жизни. Дурка, да? А мне плевать! Для меня она жива и всегда такой останется.

Помню, как лютовал в больнице, в морге, разнося все вокруг, когда мне не дали увидеть ее тело, ссылаясь на ее последнюю волю. Врачи сказали, что она была до неузнаваемости обезображена после аварии. Я за грудки схватил врача и орал, чтобы не смел так говорить о жене. Она в любом виде прекрасна! Сейчас, по прошествии времени, понимаю, что не вынес бы вида ее безжизненного тела.

Я так и не смирился, что Кира собственноручно отказалась от операции, написав письменный отказ вместе с завещанием позвать на опознание только Потапова и похоронить ее в закрытом гробу. Я долго судился с больницей, обвиняя их в легализованном убийстве, оставлении без медицинской помощи пациентки. Но проиграл дело. С трудом сдержался, чтобы не заказать врачей. Остановил себя только когда осознал, что стану таким же, как отец. Это меня штырило еще больше, чем жажда мести.

Постепенно мое тело превращалось в галерею памяти имени Киры Булатовой. На левой руке со стороны сердца – наша волчья стая с маленьким ежиком. На правой – адское пламя, сжигающее меня изнутри. У сердца – образ ангела на качелях. Это Кира. Там на облаках, она обязательно на них раскачивается, наблюдая за нами.

Я чувствую ее незримое присутствие постоянно. И так боюсь разочаровать, что, когда город засыпает, просыпается добренький Макс Булатов, создающий на Земле что-то доброе, прекрасное, как сказала бы Кира. Так родилась идея с Центром искусств для одаренных детей военных и малообеспеченных, приютом для животных на полном продовольственном обеспечении от Булатовского мясного завода. Знал бы батя, во что я превратил его бизнес, корчился бы от судорог, плюясь тошнотворной слюной.

При воспоминаниях об этом ублюдке кулаки автоматически сжимаются в кувалды. Он пожизненно отрабатывает свою вину, влача жалкое существование в месте, которое сам же мне и подсказал. Его адвокат добился досудебного содержания под домашним арестом. Он собрался сбежать из страны, но ему помешал ненавистный сын.

Сначала я заставил его переписать бизнес на меня, маму и Нику. Он, конечно, сопротивлялся, но боль долго терпеть не мог и сдался, взяв с меня слово отпустить его после подписания документов. Слово я не сдержал и после сделанного дела отправил на необычную операцию к хирургу. Отцовские уроки бизнеса я усвоил, теперь их выучил и сам Ильдар Тимурович Булатов. Кастрированный олигарх спрятан в загородной частной клинике, куда он когда-то сослал мою мать. Теперь эта шарашка работает по вип-тарифу только для него. Но, в отличие от мамы, он никому в этом мире не нужен, некому его искать, кроме государственного правосудия.

Впервые я ощутил мысли о новой жизни для себя, когда увидел в самолете дикарку-незнакомку с дочкой, она могла бы стать моим спасением, но превратилась в проклятие, когда я узнал, чья она жена. Образом Киры мне удавалось спасать себя от наваждения по имени Аделина, пока я не приехал ранним утром к теще и не увидел “сюрприз”. Заспанную Аделину Потапову в футболке моей жены, а потом и ее дочь, к которой у меня просыпаются самые нежные чувства. Хочу забрать обеих у Потапова. Выкрасть. Присвоить. Влюбить в себя. Чтобы получить незаслуженный шанс на нормальную человеческую жизнь.

“Я хочу твою жену себе.

И дочь.

Ты это, извини-подвинься, у меня тут чувства проснулись. Оказывается, я еще не сдох внутри, там что-то есть”.

Так сказать Потапову о моих планах?

Или зайти издалека? Купидон постарел, ослеп, херачил стрелами в разные стороны, одной зацепил меня. Я не при делах, сердцу (и члену) не прикажешь. Блять, язык не повернется выдать подобное, причем любое объяснение будет выглядеть тупо. Мишура может украсить самую лысую елку, но для правды она не уместна. Терпеть не могу, когда ходят вокруг да около.

А тут дела касается Потапова. Он не заслуживает удара в спину! Я скажу ему правду, а дальше пусть размажет меня хоть по стенке. Имеет право.

Кира рассказывала мне о трагедии всей его жизни. Он потерял супругу и дочь. И я, как никто другой, понимаю, через что он прошел. То, что сидит в моей башке и не собирается из нее выметаться – кощунство. Знаю, блять! Но я, как больной, все время думаю о моих девочках. Мои девочки.

Блять!

Блять!

Блять!

Вспоминаю, как пять лет назад, не разобравшись, налетел на него с кулаками, обвиняя его в посягательстве на мое. Только это было роковым заблуждением. Все эти годы он холил и лелеял мою девочку, как родную. И как я собираюсь ему отплатить, посягая на святое – на его семью?! На его женщину, на ребенка?

Снесите мне мозги кто-нибудь, а? Потому что сам я не справляюсь, не могу выкинуть их из головы!

Поговорю с Потаповым. Я обязан это сделать. Но что скажу? Отдай мне их? Я тут, понимаете ли, что-то чувствую? Так ведь они не вещи! Мало ли что я чувствую! И с чего я решил, что они захотят пустить меня в свою жизнь?

Аделина. Эта пожароопасная выдерга все нутро мне наружу выворачивает одним своим присутствием, своими шутками-прибаутками, дерзостью, наглостью, а после полуголой задницы, задранной во время мытья полов я вообще ни о чем другом думать не могу. И это не только похоть. Это что-то другое. Когда я смотрел на нее с Оливкой, внутри все мышцы, кровяные сосуды, артерии, органы свернулись в одну большую икебану в виде сердца, из которого сочится желание оберегать, отогревать, баловать, на руках носить. Быть рядом. Любить. Возможно ли что у меня есть второй шанс на такое важное слово на букву “Л”.

Я интересен Аде. Ее тело говорит об этом – глаза сверкают в мою сторону, она все время кипятится при мне. По себе знаю, когда на человека все равно, он не вызывает никаких чувств. Или глючу?! Пожалуй, мать права. Пора к психологу. Сегодня же!

Идти на пролом и завоевать замужнюю женщину. Или засунуть свое сердце в задницу, заштопать принципами и уйти в монастырь? Женский?

Как же изматывают эти беседы с собой! К черту самоанализ! Задеру ее футболку, схвачу за манящие ягодицы, посажу на себя и ускачу в далекие дали, прихватив Оливку.

Больной, блять, Макс! Ты же ребенку все детство сломаешь!

Но малышка же сама предложила жениться на ее маме, может, не все так гладко в семействе Потаповых? Я это выясню. В ближайшее время. Отец семейства будет на юбилее. Поговорю с ним. Выложу все карты на стол.

И там же проверю, есть ли что-то у Ады ко мне. Знаю я один способ, он работает всегда. И если есть хоть малейший шанс, что она думает обо мне не как о больном придурке, а как о мужчине, с которым она хотела бы, могла бы… Я им воспользуюсь, и пусть проклянет меня крестный моей покойной жены.

Прежде чем уйти от Натальи Андреевны, прохожусь по дому, проверяя все пороги. Выхожу на крыльцо. Его тоже нужно переделать. Нужно привезти доски. Сам я нифига не столяр-очумелые ручки. Звоню Михалычу, чтобы организовал строительную бригаду как можно быстрее. Берет трубку сразу, с первого гудка. Кажется, кто-то еще весь на нервах и ждет новостей из этого дома? Захожу попрощаться. Все по-прежнему сидят на кухне.

– Наталья Андреевна, мне пора, заеду вечером, звоните, если что-то нужно, – не смотрю на Аду, собираюсь выйти, но Оливка несется ко мне, ее мама этому не рада, вижу, как она подскакивает за ребенком, нервничает.

– Максим, не уезжай! Останься со мной, – сажусь на корточки, подхватываю ангела и задыхаюсь от своих ощущений.

Я подсел на эту малышку конкретно, не меньше, чем на ее мать. Я бы отдал годы, десятилетия жизни, лишь бы вот так, хотя бы час в день быть с ней, чистить вместе зубы, читать книжки, дуть на разбитые коленки, носить на плечах, изображая лошадь, печь блины, что там еще делают хорошие отцы? Эти образы вихрем проносятся в голове, добивая меня своей реалистичностью и несбыточностью.

– Лисенок, я приеду вечером, хочешь привезу тебе что-нибудь? Заказывай, что хочешь, – Аделина стоит над нами коршуном, всем видом выражая высшую степень неудовольствия.

– Не хочу быть Лисенком, – обиженно поджимает гудки, дуется. – Я тебе не нравлюсь?

– Я не встречал девочки красивее тебя, еще никто и никогда мне так не нравился, – это не просто слова, чтобы успокоить чужого ребенка. Это факт. Моё сердце принадлежит этой малышке, я никак не могу и не хочу объяснять себе этот факт. – Не хочешь, чтобы я называл тебя Лисенком? Хорошо? Как ты хочешь, чтобы я тебя звал? Оливией?

– Волчонком, – смотрит мне прямо в глаза. Ждёт ответ. А я, взрослый чувак, готов пустить не скупую мужскую слезу. Не знаю, осознает ли она, о чем эти слова для меня.

Смотрю на Аделину и вижу странную реакцию. Она кусает губы, на них остается кровавый след от зубов, в ее глазах застыли слезы. Странная реакция. Не понимаю ее. Потом до меня доходит. Она переживает за реакцию ребенка на меня, ведь у нее есть родной отец. И это, к моему сожалению, не я. Но даже при всем уважении к Потапову, я не могу оттолкнуть его дочь. Я в который раз ужасаюсь безумной мысли.

Хочу, чтобы Оливка была моей дочерью.

А ее мама моей женщиной.

И я придумываю еще один гениальный и в тоже время мало реалистичный план, чтобы оставить моих девочек в Красноярске еще на ближайшие три недели. Буду давить на гипер ответственность Натальи Андреевны и если Ада Потапова согласится, я засчитаю это как знак свыше в свою пользу.