Глава 8

Кира

Если бы я знала, что встречу в первое же утро по возвращении домой Макса, изменила бы что-нибудь?

Нет.

Не могла я бросить маму и оставаться в неведении о ее жизни и здоровье. Не брошу и сейчас, когда она временно стала практически беспомощной. Она еще не знает, но хочу ухаживать за ней, пока ей не снимут гипс, хочу наверстать все упущенное нами и все отмеренное нам судьбой. И не только с ней.

Темыч.

На глаза сразу наворачиваются слезы при мысли о нем. Братишка. Простишь ли ты меня за папу, за то, что заставила оплакивать себя, что ты бежал из дома из-за всего этого? Я буду молить о прощении и приму любое твое решение. Заранее рыдаю, готовясь ко встрече с ним. Но я так устала бегать от себя и своего прошлого, что мне остается только одно – сдаться.

Я выбираю доверять пространству и принимать все, что оно мне дает. Даже если оно меня наказывает за содеянное. Нет сил уже тащить свою ношу. Хочу сбросить груз вины со своих плеч и если для этого нужно ходить по раскаленным углям, сжигая ступни, то вот мои тапки, забирайте. Каюсь, грешна, смиренно склоняю голову, зная, что заслуживаю наказание.

Макс. Мой личный сорт героина. Даже в конкретной пятилетней завязке, я помню, как на меня действует даже крупица этого запрещенного вещества. Мне невероятных усилий стоит не сорваться и не провалиться снова в свою зависимость. Говорят, бывших наркоманов не бывает. В моем случае это так. Я “подсела” на него с самой первой дозы, и, даже став почетным донором и сдав не один литр крови, это вещество по-прежнему течет по моим венам. Оно в крови моего ребенка.

Я не ожидала, что между этими двумя, отцом и дочкой, появится такое тепло и взаимное притяжение. Всегда считала, что поступила правильно, особенно, когда узнала о Кирюшке, которого Макс обожает. У него уже есть ребенок, а у моего ребенка – есть “отец” и он души не чает в Оливке, и она отвечает ему тем же. А тут зачем-то предложила стать моим мужем, а после слов про “лисенка” и “волчонка” я вообще перестала дышать и боялась моргнуть, удерживая слезы в глазах.

Моя малышка необъяснимо тянется к своему биологическому отцу, мужчине, которого я так любила, что готова была на все ради него. Я так боялась, что Макс ответит что-то на обычном взрослом языке, что это невозможно, что у него есть сын, а у моей дочери свой отец, но даже тут он удивил меня.

После его ухода вспоминаю этот разговор под молчаливое мамино то ли осуждение, то ли сочувствие:

– Не хочу быть Лисенком, – дочка вот-вот заплачет. – Я тебе не нравлюсь?

– Я не встречал девочки красивее тебя, еще никто и никогда мне так не нравился, – он так преданно на нее смотрит, с такой нежностью, что у меня подкашиваются ноги, а зубы автоматически впиваются в губы, чтобы привести их хозяйку в чувство. Смотрю на его татуировки с волчьей стаей и готова сама выть на Луну от тоски по нему, от сожаления, что так все у нас получилось, что “мы” перестали быть вместе. – Не хочешь, чтобы я называл тебя Лисенком? Хорошо? Как ты хочешь, чтобы я тебя звал? Оливией?

– Волчонком, – говорит Оливка, я замираю вместе с ней.

Пожалуйста, Максим, подбери такие слова, чтобы не ранить мою девочку.

Твою девочку.

Нашу девочку.

– С первого дня, как я увидел тебя еще малышкой, в самолете, как-нибудь мама может тебе расскажет, как мы случайно встретились, я влюбился в тебя. В твой маленький вздернутый носик, в твои глаза цвета неба, в твои ангельские кудряшки, – он заправляет ей кудряшку за ухо, как когда-то делал мне, и продолжает говорить, показывая на одного из детенышей. – После встречи с тобой я нарисовал волчицу и волчат на руке. Эта малышка – ты, если ты разрешишь мне так думать.

От его слов в горле комок. Отворачиваюсь. Смахиваю слезы. Натыкаюсь на внимательный взгляд моей мамы. Ей не нужны слова, чтобы говорить со мной. “Дочка, исправь все, у тебя есть такой шанс”. Я киваю ей, не решаясь вывалить правду прямо сейчас. Но понимаю, что это лишь вопрос времени.

– Какие красивые цветы, – вдыхаю аромат ромашек, пытаясь вернуть себя во вменяемое состояние.

– Максим подарил. Это любимые цветы моей дочери, теперь Максим дарит их мне. Моя ваза никогда не пустует, как тогда, когда был жив мой муж.

Для меня это слишком. Я не могу это больше слушать. Мне страшно. До жути страшно. Если он любил меня, скорбел, сожалея о моей потери. Если он меня не забыл, несмотря на то, что женился и стал отцом, то это может означать одно. Я совершила страшный грех. Не он предал меня и мою любовь. А я.

Не говоря ни слова, ухожу в свою комнату.

Падаю на колени у кровати, зарываюсь лицом в свою подушку и беззвучно реву, пытаясь делать это как можно тише. Через какое-то время слышу, как к двери подъезжает коляска мамы. Встаю. Открываю дверь. Закатываю маму в комнату, с трудом проталкивая кресло в узкий для него входной проем.

– Он ушел? Где Оливка? – Если мама сейчас начнет читать мне нотации о том, что я сделала и как все исправить, я сойду с ума.

– Они вышли во двор. Оливка сильно просилась. Я разрешила ей, и к тебе. Они немного погуляют и придут. Я подумала, что тебе нужно время, чтобы побыть одной и расспросы Оливки сделают тебе еще больнее. Как ты?

Поражаюсь маминому чувству такта. Либо она слишком хорошо знает меня и не давит своим авторитетом и навязыванием своего мнения, либо за эти годы я так запугала ее своей категоричностью по звонкам, встречам, разговорам, что она боится спугнуть меня и дает мне возможность привыкнуть к новой информации, решить самой, что делать дальше. Смогу ли я стать такой мудрой мамой?

– Плохо, – не могу ей врать. – Я заслужила все это. Он убьет меня, когда узнает правду.

– Ты хочешь все рассказать? – Она медленно задает самый важный вопрос.

– Да. Только не знаю, когда. Но я расскажу. И Темычу. Как думаешь, брат простит меня?

– О, Кира, – мама, как и, кусает губы, сдерживая застывшие слезы в глазах. – Он простит. Ты же его любимая сестра. Надеюсь, и меня, что я молчала. Я не нарушила свою клятву, которую дала тебе. И это мучает меня каждый день. Это цена за мои грехи. О, Кира, не ты одна совершаешь ошибки. Я наберусь мужества и признаюсь тебе и в своих. Так что у меня нет права осуждать тебя.

– О чем ты, мама?

Нас прерывает деликатный стук в дверь.

– Войдите, – говорю я.

– Там Максим Ильдарович Оливию завел, но она опять не хочет его отпускать, – в дверь заглядывает медсестра.

– Я заберу ее, спасибо. Побудьте с мамой, ей лучше прилечь, – поворачиваюсь к маме. – Отдохни немного. Сегодня мы с тобой идем гулять. Это не обсуждается. Я возьму машину напрокат, такую, чтобы кресло могло поместиться. Хватит сидеть в своей коробочке, пора из нее выходить.

Я говорю это не маме. Я говорю это себе.

***

Я забрала у Макса Оливку и отвела ее в комнату к маме. Вернулась, чтобы проводить гостя.

– Какие планы на день? – Максим спрашивает меня о простых вещах, а у меня в голове вертятся совсем другие ответы. И я не знаю, в какую форму облечь их, чтобы проскочить этот процесс на бешеной скорости и умчаться в другую реальность, где уже все хорошо, нет тайн прошлого, сожалений и сказки о потерянном времени.

– Возьму машину напрокат. По магазинам пройдемся с Натальей Андреевной или погуляем на набережной. Ей полезно развеяться. В ресторан еще нужно заехать, меню утвердить. Можно, конечно, и по телефону, но ма… – я чуть не назвала ее мамой, отчего тело обдало жаром, как будто в разгоряченной бане поддали на раскаленные камни. – Малышка хочет картошку фри, иногда нужно исполнять мечты маленьких принцесс. Максим…

– Аделина? – Смотрит на меня так, что моя персональная баня внутри скоро взорвется от невыносимых температур.

– Спасибо за твое отношение к Оливке. Ты не обязан быть с ней таким великодушным. Это мило с твоей стороны… – Язык не поворачивается проговорить его слова про волчонка и нашу встречу в самолете, боюсь услышать, что он придумал это только для того, чтобы моему ребенку было приятно, а на самом деле это не так.

– Аделина, я кто угодно, но точно не милый. Я сказал правду. И про тату, и что влюбился в Оливку. Она прекрасна. Ее отцу повезло, – наш странный разговор полон невысказанного символизма и мне все сложнее дается держать себя в руках.

– Ее отцу повезло, – повторяю за Максом. А внутри себя продолжаю “Тебе повезло, Максим, тебе”.

– Мне пора, – на его лице мелькает тень и сменяется каменным выражением лица. – Скоро приедет мой водитель с бригадой, адаптируют дом под коляску. Он привезет машину для тебя, только не закатывай глаза и не начинай брыкаться. Просто прими помощь. Мне ничего это не стоит. У меня совершенно случайно есть в гараже подходящий микроавтобус, в котором все предусмотрено для колясочников. Только придется ставить ее в мой гараж, здесь места нет. Не ссы, довезу потом до дома, без рук, слово скаута. Надеюсь, водить умеешь?

– Умею, у меня был лучший инструктор, – улыбаюсь своим мыслям, вспоминая свой первый опыт вождения.

– Отлично. Возьми мой номер телефона у Натальи Андреевны и адрес, – его номер телефона я знала наизусть, а вот адрес – нет. Мне даже стало интересно, где он живет. Но очень не хотелось самой везти ему машину и сталкиваться с Кариной в их семейном гнездышке. – После восьми я дома, привози поставить машину. Утром я или Михалыч пригоню ее обратно, спрошу у соседей, может, у кого гараж пустует и будешь ставить ее ближе.

– Ты же говорил, что вечером сам заедешь, вот и заберешь машину, – не собираюсь я ехать к нему в гости!

– Точно. Заеду посмотреть ремонт, но тебе все равно придется самой поставить машину в мой гараж. Управлять двумя тачками одновременно я еще не научился.

– Хорошо. Во сколько будет машина? – Злюсь, что последнее слово остается за ним, но при этом благодарна за помощь с машиной.

– Через час. До вечера, Ада, – вместо того, чтобы сразу выйти, он продолжает стоять у открытой двери и пялиться на меня.

– Иди уже, мне нужно дверь закрыть, мухи залетают, – выкидываю его из дома, забив на то, как это выглядит со стороны.

Через час приезжает Михалыч на микроавтобусе с бригадой, стройматериалами и инструментами. Выгружает все это и идет ко мне.

– Вы Аделина? – Киваю в знак согласия, и он дает мне ключи от машины. – Здравствуйте, Я – Андрей Михайлович, водитель Максима. Этот автобус в вашем распоряжении. Как Наталья Андреевна? Я зайду в дом поздороваться?

– Конечно, только потихоньку у меня дочка спит, – я помню водителя Макса, именно он пригнал нам на турбазу аккорд, чтобы мы уехали на Байкал жениться. – Это вы прыгали с мамой с парашютами в тот день?

– С мамой? – Он удивленно смотрит на меня, а я чувствую, как щеки заливаются краской.

– С Натальей Андреевной, простите. Мы так с ней сдружились, она мне как мать, я иногда позволяю себе наглость ее так называть. Она замечательная, – на ходу сочиняю правдоподобное объяснение и вижу, что Михалыч мне верит, кивая понимающе на мои слова.

– Да, она замечательная. Таких как она больше нет, – он говорит не как посторонний человек, а как влюбленный мужчина и до меня доходит: кажется, у них с мамой что-то есть?! – Это я во всем виноват. Думал, полет для нее станет отдушиной, что она порадуется, заразится жаждой чего-то нового и перестанет цепляться за прошлое, а вместо этого приковал ее к коляске.

Я вижу, как он терзает себя, не осознавая, что если бы не его парашюты, нас бы с Оливкой здесь не было.

– У вас все получилось, в воздухе витает что-то новое, – делаю вид, что носом ищу запах нового и пытаюсь корректно выяснить статус их отношений. – Спасибо вам, уверена, Наталье Андреевне с вами очень повезло. Вы с ней…

– Что вы, Аделина, мы с ней… друзья, – по глазам вижу, что ему этого мало и, несмотря на то, что никогда не представляла маму с кем-то другим, кроме папы, ловлю себя на мысли, что она заслуживает счастья, что “вдова” не приговор. – После смерти ее мужа и дочери мы с Максом часто заезжали, так получилось, что мы сдружились. Она так и не оправилась от горя. Но теперь хоть иногда улыбается. Я иногда вытаскиваю ее из дома, в кино, пообедать. Помогаю ей отвлечься.

– А в чем она помогает вам? – Я хочу, чтобы он как-то обозначил свои ожидания, хоть и знаю, что для него я всего лишь жена друга ее покойного друга.

– Аделина, вам бы в следователи идти. Похоже на допрос, – он хитро улыбается мне. – Мне достаточно просто быть с ней рядом. Я не встречал женщины лучше. Знаете, я женился на работе и так и не завел свою семью. Время уже упущено. Но теперь помимо работы в моей жизни есть друг-женщина. Все просто.

– Все просто, да не просто, да?

– А мы с вами никогда раньше не встречались? Я как будто вас знаю, – я доверяю этому мужчине, что был рядом с мамой все эти годы, хоть она никогда о нем и не рассказывала.

– Я бы вас запомнила, если бы мы встречались. Приятно познакомиться. И ко мне можно на “ты”. Думаю, Наталье Андреевне повезло, что у нее есть такой друг. Как проснется моя дочка, мы поедем гулять. Покажете, как управлять этим зверем?

***

– Зачем Максу микроавтобус для перевозки пассажиров в кресле-коляске? – Спрашиваю у Михалыча, удивляясь, что машина оснащена гидравлическим подъемником и мне не придется заносить маму в салон на руках, а потом коляску. Об этом я почему-то не подумала, приглашая ее на прогулку, за меня это сделал Макс.

– Это вам лучше спросить у него. Я не обсуждаю дела работодателя. Ну, я в дом, помогу выкатить Наталью Андреевну, – Михалыч мне нравится все больше. Есть в нем внутренние ориентиры “правильно-неправильно” и он прав, обсуждать Макса со мной, как бы мне этого не хотелось, не правильно.

Иду вместе с ним в дом. Забираю Оливку с рюкзачком и неизменным Мишуткой и выхожу во двор, оставляя маму наедине с ее “другом”. Строители наспех кидают доски на крыльцо, чтобы их бригадир смог выкатить хозяйку дома. Он делает это так осторожно, словно от этого зависит его жизнь. Сосредоточенное лицо. Напряженные сильные руки. Взгляд, бегающий от мамы до колес кресла, земли и обратно. Я стараюсь не смотреть на эту парочку, они итак смущаются, я это вижу.

Мне хочется расспросить маму об их отношениях, но я не решаюсь. Она так самоотверженно охраняла все эти годы и продолжает сейчас мое право на свои тайны, выборы и даже ошибки, что я не имею права лезть к ней в душу с расспросами. Хоть и соблюдение ее личных границ дается мне не просто.

Медсестра едет с нами, я буду приплачивать ей еще и за функционал няни для Оливки, потому что часть работы по уходу за мамой я взяла на себя.

Мы заехали за цветами, и я впервые осознала масштаб сложностей перемещения людей с особенностями здоровья – даже в этом развитом городе колясочникам делать это очень сложно, многие дороги и здания просто не предусмотрены для них. Так, например, мама захотела выбрать цветы для папы, но я сначала с трудом перетащила коляску через бордюр, а потом не могла закатить в дверь салона цветов. Люди с ограниченными возможностями. Название говорит само за себя. Сердце кровью обливается, как бы мама обходилась без меня, без помощи? Как живут те, кто не может перемещаться самостоятельно и у кого нет помощников?! Понимаю, что невозможно спасти весь мир, но мысленно ставлю галочку в голове, придумать хоть что-то, пусть небольшой проект для таких людей.

– Аделина! – Мама зовет меня, когда я уже захожу в салон, оставляя ее на улице. – Не забудь цветы для Киры. Я всегда беру два букета. Для папы и для нее.

Реальность снова и снова дает мне подзатыльники и укоризненно смотрит прямо в глаза. “Смотри, Кира-Аделина, что ты натворила, струсив, сбежав от своей ответственности и не решаясь исправлять свои ошибки”. Смотрю. Глаза щиплет и физически, и ментально. Похоже, меня всю жизнь будут преследовать не только страшные события прошлого, когда жертвой была я, но и эти пять лет эмоционального насилия над моими близкими. От этого с каждой минутой становится на душе все тяжелее и тяжелее.

По дороге на кладбище завожу Оливку с новой няней в ближайшее кафе, чтобы не брать ее с собой. Не хочу, чтобы малышка задавала мне вопросы, ответы на которые могут не на шутку разыграть ее и без того богатое воображение, и тогда спать в ближайшее время она будет с трудом.

– Машина Макса, – я выкатываю маму из салона с помощью подъемника, и она показывает на шоколадного цвета Porsche с открытым верхом.

У меня стоит в точности такая же дома в гараже. Мне подарил ее муж. Смотрю на номер и понимаю, такие совпадения невозможны, но никак не могу это объяснить. Наши номера отличаются только цифрой региона. Все! Странное ощущение чего-то, что я не знаю, но что так очевидно, меня не покидает.

– Разве сегодня какая-то дата? – Кладу маме на колени цветы и хочу понять, что он сегодня здесь делает.

– Ты правда хочешь узнать ответ? – Мама снимает солнцезащитные очки и смотрит на меня с сочувствием. Я дышу громче, чем она говорит.

– Правда, – сердце стучит, чувствуя ответ до того, как его произносит моя великая мама.

– Он приходит сюда каждый день, если не в отъезде. он об этом не рассказывает. Я случайно об этом узнала. Как-то сломала вазу у папы на могилке. Макс тоже был там, у Киры. На следующий день я приехала с новой вазой – и он там. Андрей Михайлович как-то проболтался о его ежедневном паломничестве сюда. Так и узнала.

– Но зачем? – Задаю еще один вопрос, ответ на который боюсь услышать.

– Ты готова узнать ответ?

– Нет, – вместо ответа толкаю маму на территорию кладбища. – Мама, прости, но нет.

Где-то коляска идет сама хорошо, где-то приходится затаскивать ее на тротуары, где-то волочить по земле с камнями. Мышцы на руках наливаются тяжестью. Ладони стираются, как от тяжелого грифа с блинами в спортзале. За каких-то двадцать минут я успеваю натереть мозоли и содрать их.

На подходе к нужному месту нас ждет небольшая горка. Она выглядит неприступной. И я решаюсь позвонить Максу со своего телефона. Он не берет трубку. Пробую набрать его номер с маминого телефона. Отвечает сразу.

– Что-то случилось, Наталья Андреевна? – Голос взволнованный.

– Это Аделина, – в трубке слышу его прерывистое дыхание.

– Это срочно? Я не могу сейчас говорить. Извини.

– Мы на кладбище с мамой. Я не могу поднять ее в горку. Поможешь? – В ответ тишина. Проверяю, не прерван ли звонок, но вижу, что все в порядке.

– Сейчас. Спущусь. – Голос недовольный. Он мне снова не рад. Встроенный аналитический аппарат в голову отказывается видеть очевидные причинно-следственные связи.

Макс спускается к нам. Весь вид выдает внутреннюю борьбу, злость. Его настрой передается и мне, и маме. Нам троим неуютно здесь. Но только двое из нас знают: он зря приходит сюда каждый день. Я жива. И скоро он обо всем узнает.

В голове возникают дурацкие предположения, уводящие от болезненного вывода, который без анестезии вырывает поочередно каждый мой жизненно важный внутренний орган:

“Наверное, это чувство вины, ну не может он до сих пор помнить обо мне, не может любить, ведь если это так…”

Если это так, то прямо сейчас мне нужно сказать ему правду, освободить от этого бремени. Но я не могу. Не сейчас. Не так. Я пока не готова к этому разговору. И не знаю, когда буду готова. Меня страшит и его реакция, и неизвестность, что будет дальше. Вдруг он захочет забрать у меня ребенка?! Глупости, конечно. Но… Я знаю, что он накажет меня. Что просто так не простит. И месть его будет страшна.

– Не самое удачное место для прогулок, вам так не кажется? – Он пытается скрыть свое недовольство нашим визитом. Выходит плохо.

– Мы только положить цветы, – заикаясь говорю. – Если бы я знала, что ты здесь, меня бы здесь не было.

– Тебя в принципе здесь не должно быть! – Он рявкает так, что с соседней елки от его громкого возгласа срываются две вороны и, шумно махая крыльями, убираются прочь. Хотела бы и я так просто смыться отсюда.

– Максим, это я Аделину попросила. Давно не была у Игоря. И Киры. Я, пожалуй, здесь останусь, не нужно тащить коляску наверх. Аделина, – мама протягивает мне две связки цветов. – Сходи одна, я подожду тебя здесь. Обещаю не убегать.

Мамина шутка никак не разряжает обстановку. Молча беру цветы и иду наверх, ориентируясь по высокому стеклянному куполу. И зачем я захотела приехать к папе именно сегодня? Почему наши встречи с Максом на кладбище становятся уже традицией? Ведь могли же разминуться? Что за дела?! За спиной слышу его тихие шаги. Не оборачиваюсь. Иду быстрее. Шаги сзади тоже быстрее.

– Стой, – он хватает меня за руку и уже знакомые телу электрические скаты выжигают место прикосновения разрядом тока. – Расшибешься. Смотри под ноги. Здесь скользко.

Останавливаюсь. На поднимаю на него взгляд, разглядывая его руку, точнее, рисунки на ней. Это языки пламени. Черные, практически сливающиеся в одну зону огня.

– Что означает твоя татуировка?

– Это просто разукрашка, – отвечает Оливкиными словами, не говоря правду.

– Скажи, – настаиваю.

– Нет, – он продолжает держать меня за руку и начинает тянуть меня вверх по горке. – Пошли.

На вершине, захожу к папе, кладу красные каллы и мысленно разговариваю с ним. Как и каждый день, когда вспоминаю о своем супермене, молю о прощении, но в этот раз еще и даю обещание. Прыгнуть с вершины своего самого сильного страха в бездну правды. Макс стоит рядом. По-прежнему молчит.

– Я зайду к Кире? Можно? – Зачем-то спрашиваю разрешение и сразу начинаю оправдываться. – Наталья Андреевна просила цветы занести.

Вместо ответа он просто освобождает мне проход, пропуская вперед. Иду. Захожу в стеклянный дворец. Руки дрожат. Хорошо, что хризантемы прячут их тремор. У памятника свежий букет белых эустом с эвкалиптом. Ярко-оранжевые апельсины. Стаканчик из-под кофе. Я даже знаю, что в нем. Какао с перцем. Рот наполняется слюной со вкусом горечи.

Поднимаю глаза к фотографии. В прошлый раз я так и не решилась ее рассмотреть. Я помню этот снимок, сделанный в день нашей свадьбы на Байкале. Я улыбаюсь. Счастливая. Помню, как тогда позировала нашему чудесному фотографу, сжимая в руке ключи от аккорда, ставшие моим обручальным кольцом. К горлу подступает тошнота. В глазах темнеет и начинает все плыть. Если бы не Макс, я бы упала тут же, у собственной могилы. Представляю, что он сейчас испытывает.

– Прости. Мне не хорошо, – пытаюсь высвободиться из его рук. Он не отпускает.

– Помнишь, что я сказал тебе в прошлый раз, когда мы встретились здесь? – Помню. Но отрицательно машу головой и впервые за все это время смотрю в его глаза. В них столько боли, уязвимости, страданий, они сносят меня с ног. Всхлипываю. Он прижимает меня к своей груди. В этот момент начинает истошно каркать ворона. – Я не смогу тебя больше отпустить. Это все так неправильно. Но это выше моих сил.

Его признание лишает меня дара речи. Не могу разложить его на атомы и проанализировать. Слова в одно ухо влетают, в другое – вылетают, на задерживаясь в коре головного мозга. У меня в прямом смысле слова отшибает память и рядом с ним я превращаюсь в тупую овцу без аналитического мышления. На меня давят вспышки отдельных слов-посланий, которые уничтожают меня изнутри.

Ошибка.

Правда.

Возмездие.

Я вконец измучилась от своего вранья. Мне физически от него плохо. Тело превращается в тряпочку без сил. Быть не собой, скрывать правду, постоянно себя контролировать, чтобы не ляпнуть лишнего, не проявлять свои чувства – слишком энергозатратно.

Мне казалось, что я сильная. Скала. Со всем справилась, разжевала и выплюнула съедающую меня боль. Остаточные панические атаки – всего лишь телесная реакция психики на триггеры. Но в целом, я давно “ок”. Машина по переработке воспоминаний и эмоций. Своего психолога я в этом убеждала не раз. Так и говорила:

“Я больше не чувствую ничего. Ни о чем не жалею. Прошлое – в прошлом. Живу настоящим. Я сильная. И я со всем справилась”.

Врунья!

Лживые аффирмации, которыми я себя пичкала, подступают к горлу рвотными позывами. В его объятиях, таких родных руках каменная Аделина сыпется на мельчайшие песчинки. Он, как величайший в мире скульптор, берет каменную глыбу и освобождает ее от лишнего, придавая нужную форму. Но что он станет делать, когда из-под его рук выйдет ОНА. Та, что прячется внутри меня? Кира Дружинина. Нет. Кира Булатова. Мать его ребенка.

– Ты как? – Он еще меня и успокаивает на могиле Киры.

– Лучше. Нам нужно поговорить. Я должна тебе сказать кое что важное. Максим, – он не дает договорить, поднимает мое лицо за подбородок, смотрит на меня. Мрачнеет на глазах.

– Не здесь. Поговорим вечером, когда приедешь ко мне ставить машину, – согласно киваю головой вместе с его рукой на подбородке. – Идем.

Мы спускаемся вниз, держась за руки. Мама смотрит в нашу сторону, но, по мере нашего приближения, улетает взглядом в небо. Макс не отпускает мою руку.

Освобождаю ее, чтобы ответить на звонок. Мне звонит Эми. Вот она удивится, что я здесь.

– Эми, дорогая, привет. Я перезвоню позже. Я в Красноярске…

– В смысле, в Красноярске? Почему мне не сказала? Что за дела, подруга? – Она в ярости. – Надеюсь, ты только что вышла из терминала, иначе я надеру твою божественную задницу. Выезжаю забрать тебя из аэропорта, да?

– Пожалуйста, не нужно надирать мне задницу, Эми, прости, – Макс закашливается на моих словах, а мама сдерживает смех. – Я вчера прилетела. Сейчас вот с Натальей Андреевной и Максимом на кладбище… Я сейчас заберу Оливку, прокатимся по делам в городе, надо в ресторан заехать, погуляем немного и вечером с тобой встретимся, идет? Ну, или завтра…

– Я сам отвезу Наталью Андреевну и в ресторан, и погулять. Оливку заберем. А ты развейся, неважно выглядишь. Советую встретиться с Эми сейчас. Вечером вернешь тачку. Я пришлю адрес, – он достает ключи из кармана своих джинсов и дает их мне, кивая на шоколадный кабриолет.

– Эми, я на машине, где встречаемся?

– Я знаю отличное кафе, где варят самое вкусное какао в мире. Тебе, как главной извращенке после меня с перцем, а мне с зефирками. Кидаю адрес и жду тебя у входа. А-а-а-а, как же я соскучилась! – Эми кладет трубку, я понимаю, что без споров соглашаюсь на предложение Макса.

Он решает за меня все проблемы. Как настоящий мужчина. То с микроавтобусом для мамы, то сейчас, со встречей с подругой, словно чувствует, что перед вечером мне нужно прийти в себя.

Я не сопротивляюсь. Доверяюсь ему. Вверяя себя тому, что суждено быть. К каким бы последствиям это не привело. Я смотрю на него и понимаю, как мало я о нем знаю. В моей голове он был монстром, который уничтожил Киру своей ревностью, недоверием. Мне было так просто его ненавидеть, потому что любить было страшнее. До ужаса боюсь, что он вышвырнет меня из своей жизни. Что у него она давно – своя и мне в ней нет места. Куда он денет Карину? Как быть с Кирюшкой. Я никогда не встану между ним и его ребенком. Усмехаюсь своим мыслям: с чего я взяла, что я буду ему нужна?!

– Не боишься, что поцарапаю красотку? – Отрываю взгляд от его черной рубашки с короткими рукавами, которые впиваются в его внушительные мышцы на руках.

– Все, чего я боялся в этой жизни, уже произошло. Так что, нет. Не боюсь. Что-то мне подсказывает, ты неплохо ездишь.

– У меня был лучший инструктор, зачем-то второй раз повторяю эту фразу.

– Я помню. Вот и проверим, – подмигивает, катит маму к автобусу, а я иду к его машине.

В ней пахнет Максом. Моим любимым парфюмом. А еще – скоростью. Молодостью. Свободой. Гоню от себя мысли, что за рулем его машины ездят другие женщины. Глажу руль, представляя, как его руки сжимают его. По телу проносится дрожь, а низ живота начинает тянуть в ожидании чуда. Это что, я возбуждаюсь от руля его тачки?! Свожу колени, закрываю глаза и представляю, как мы с ним…

– Ты тут медитируешь что ли? – Я не сразу понимаю, что Макс из моего воображения в реальности касается моего плеча.

Открываю глаза и сдерживаюсь, чтобы не нагрубить, ведь он лишил меня продолжения эротической фантазии. Смотрю на него и понимаю: не злюсь. В реальности он круче. И я готова собственноручно вышить крестиком на его матрасе “возьми меня”, лишь бы он подарил моему телу то, без чего оно превратилось в кусок безжизненной плоти.

– Не смотри на меня так, Аделина! – Он присаживается у дверцы машины, чтобы быть на уровне моих глаз.

– Как? – Шепчу, сдерживая предвкушающий вздох. Если мне нельзя предугадать его реакцию на правду, то я, пожалуй, сначала оседлаю его, отлюблю за все эти годы, и только потом все выложу.

– Обещающе. Соблазняюще. Одурманивающе, – говорит тихо. Обещающе. Соблазняюще. Одурманивающе.

– Мы просто поговорим вечером. И все, – дразню его, чувствуя, как он заводится одновременно с ревом двигателя его машины и жму на газ со всей силы, оставляя его в облаке пыли.

Я не даю маме никаких ценных указаний по поводу Оливки. Я знаю, что все будет хорошо. Этот день, вечер и, надеюсь, ночь, станут судьбоносными. Я запрещаю себе думать, что все может пойти по одному месту.