51
Скучала по тебе.
— Он ворвался к нам посреди ночи. Он держал меня за шею… — за истерическими нотками с трудом узнаю голос. — Он грозился меня убить!
Притормаживаю, едва успев закрыть дверь. Пока решаю, готова ли я столкнуться лицом к лицу с бессердечной сукой, которая когда-то называла себя моей матерью, по спине дикими волнами озноб носится.
— И? Что ты от меня хочешь? — выпаливает раздраженно Сонька. — Чем я могу помочь?
— Поговори с Лизой… Она должна меня простить!
Меня от неприятия аж передергивает.
Четко понимаю: никогда. Никогда не прощу.
— Никто тебе ничего не должен…
Едва я появляюсь на пороге кухни, голос сестры резко обрывается.
— За что простить, мама? — резко чеканю я. — За то, что ты воспользовалась моим беспомощным состоянием, чтобы убить моего ребенка?
Вздрагивает, бледнеет и пускает слезу. А мне… Мне абсолютно безразлично. Совсем не жаль ее. Ничего в груди не екает.
— Я хотела тебе помочь… — голосит она. — Я спасала твою жизнь!
— Да что ты?! Когда договаривалась за моей спиной про аборт, а мне твердила об облегчении токсикоза? Или когда подсовывала мне согласие на прерывание? Когда, мама?!
— Что?! — выдыхает Соня потрясенно. — Так она тебя обманула? Почему ты никогда не говорила? Лиза?! Я думала, что ей удалось тебя убедить… Я думала, что ты согласилась!
— Нет, Сонь, — тихо отзываюсь я. — На такое я бы никогда, ни в каком состоянии не согласилась, — чеканю, переводя взгляд с сестры на мать. — Не хотела тебя еще больше травмировать… — это пояснение роняю перед Сонькой с реальным сожалением. — Да и до недавнего времени кляла себя за доверчивость… За то, что не смогла защитить своего ребенка.
— Боже… Боже… — бормочет сестра, пребывая в ужасе от услышанного. А едва справляется с потрясением, кричит на мать: — Как ты могла?! Еще хватило наглости прийти сюда! Жалуется она тут… Да лучше бы Артем тебя реально убил! Правильно бы сделал! Прибежала тут, когда деньгами запахло… — цокает языком, а после еще и руками всплескивает. — Ты серьезно думаешь, что такое можно простить?! Конечно, думаешь… Потому что ты сама жестокая тварь! Вот ты кто! Убирайся!
Не успевает Соня закончить, как мать разряжается проклятиями.
— Блядины неблагодарные! В долги нас загнали, опозорили… Еще и умничаете! Ишь, выросли! Тьфу! — плюет прямо нам под ноги. — Чтоб тебя Боженька недугом покарал! — выкрикивает, тыча пальцем в Соню. — А тебе… — сосредотачивает залитый злостью взгляд на мне. — Чтоб никогда больше не понесла…
После этого я зверею. Хватаю ее за шкирку и тащу на выход.
— Убирайся! И никогда больше ни к Соне, ни ко мне не подходи, — выдаю с ледяной яростью. — Сунешься, расскажу Чарушину. Свернет тебе шею, никто не узнает. Уж поверь, никакой Бог тебе не поможет.
Угроза работает впечатляюще. Горе-мать едва дверь нам не выносит, так рвется наружу. Вздыхаю и иду в ванную. Вымываю тщательно руки, словно заразы коснулась. Хочется драть кожу докрасна, но отметины, которые остались после истерики у Бойко, и обещание, которое дала Артему, не позволяют сорваться.
Когда я возвращаюсь в комнату, Соньку всю колотит.
— Ну, ты чего? — обнимаю ее. — Все хорошо… Хорошо… — поглаживаю ладонями по спине.
— Мало мне, что Сашина мама гадостей наговорила… — плачет сестра. — Еще эта… Явилась! — трясется и икает, будто воздуха ей не хватает. — Слышала, что она мне пожелала?
— Забудь! Не смей даже в голову брать, — строго одергиваю я. — Пусть все, что пожелала, себе оставит.
— Да уж… Жизнь тоже, знаешь ли, жестокая штука…
— Что? — изумляюсь я. — Ты ли это говоришь? Ты? Соня Солнышко, ты чего? — отстраняюсь, чтобы взглянуть в лицо. — Что случилось? Чем тебя обидела Сашина мама?
— Она приехала к нему на квартиру… Неожиданно… И… Ну, мы не заметили… Боже… — лепечет сестра, отчаянно краснея. — Она открыла своим ключом, понимаешь? И ввалилась в спальню, когда я… Ну я… Я на Сашке сверху сидела… Ну, не просто сидела… Любовью, в общем, занимались… — с трудом заканчивает.
Мне ее сходу так жалко становится, сердце адски сжимается.
— Представляю… — выдыхаю я. Сама бы, наверное, на месте умерла. Стоит лишь представить, с ужасом вздрагиваю. Но Соньку ведь надо поддержать. — Неприятно, конечно. И все же не смертельно. Думаю, Сашина мама отойдет от шока и поймет, что сама виновата.
— Ничего она не поймет, — выталкивает сестра с громкими всхлипываниями. — Слышала бы ты, что она мне наговорила! Похуже, чем эта… Шлюхой меня назвала, нищебродкой, пустоголовой вертихвосткой, дрянью… Еще как-то… — голосит Сонька, разрывая мне душу в клочья.
— А Сашка что? Неужели не вступился?
Все больший шок охватывает от этого рассказа.
— Так он не слышал, — бормочет сестренка уже тише. — Она его отправила за кофе, а сама тем временем… И в хвост, и в гриву меня! Я еще никогда себя так паршиво не чувствовала. Как теперь исправить? Как ей понравиться?
— Да, Сонь, подожди… — отвожу упавшие пряди ей за уши. — Говорю же, она на эмоциях все это выдала. Пусть пройдет время. Все забудется и наладится. Ты у меня вон какая красивая. Светишься! Никто перед тобой не устоит. Даже Сашкина мама!
— Думаешь? — шелестит неуверенно, а у самой пробивается улыбка.
— Знаю!
Сонька окончательно расцветает и с благодарностями бросается меня обнимать.
— Может, она увидела, какая я красивая, и позавидовала? — расходится сестренка привычным кокетством пару минут спустя. — Она такая, знаешь… На любителя! Высокая, крупная тетка. Сашка такой большой в нее, короче.
— Ну, неудивительно, — смеюсь я. — Прокурорша же!
— В смысле? — теряется сестра.
— А ты не знала? Родители Саши в прокураторе работают. Отец — главный прокурор Одессы. А мать один из исполнительных, как я поняла из слов Артема.
— Хм… Саша мне никогда не говорил.
— Ну, может, тебе оно и не надо, — вздыхаю я. — Это я так… Вырвалось.
— Ну да… — бормочет сестра и опускает голову. — Извини, что я развела такую драму. Тут мама… Я в шоке… Кошмар просто! Если бы я знала… А Артем знал? — вскидывает всполошенный взгляд. — Ну, то, что ты не сама?
— Нет, — отзываюсь с грустью. — Мы совсем недавно все выяснили. Я долго себя винила. Если бы не Артем… Тяжело об этом говорить, прости.
— Все хорошо, — тотчас обнимает меня Сонька. — Главное, что вы друг с другом поделились.
— Да… Кстати, — протягиваю с интригующими нотками. Сама себе удивляюсь, но так мне сейчас хочется. Счастье клокочет в груди. Смотрю на сестру и вовсю улыбаюсь. — Артем меня замуж позвал.
— Вот это да… Боже ж… Вот это да!
Визжим вместе на радостях и так же звонко смеемся. Вмиг забываем о неприятном визите, о Сашкиной маме, обо всех былых бедах и проблемах.
— А свадьба? Свадьба будет? — расспрашивает Сонька чуть позже с горящими глазами.
— Да, будет. Родители Артема говорят, что это важно.
— Круто! Господи, как круто! — повторяет на эмоциях и повторяет. А потом еще сотню вопросов задает: — А где? А когда? А какое ты хочешь платье? А когда пойдем выбирать? На заказ шить? Можно, пожалуйста, я буду помогать?
— Так, все, — в какой-то момент торможу сестру. — Я вообще за вещами приехала, помнишь? Скоро Артем с работы возвращаться будет… Заедет, а я не собрана.
— Не переживай, вдвоем быстро справимся.
И правда, к приезду Чарушина мои чемоданы стоят в прихожей.
— Ты точно не будешь грустить? — спрашиваю у Соньки в двадцать пятый раз.
— Можешь поехать с нами, — тут же предлагает Артем. — Места много, родители не против.
— Ой, ну ничего себе… — выдыхает сестра. — Гостить буду, конечно. Жить нет, не хочу… Но спасибо!
Хорошо, что она благодарит, потому как я еще долго ничего сказать не могу. Настолько меня трогает это предложение. В который раз думаю о том, что Чарушины станут для меня настоящей семьей. Уже стали. Очень легко с ними, я их всех люблю.
Особенно маму Таню, как называет ее Шатохин.
Только возвращаемся домой, переодеваюсь и сразу же к ней на кухню спешу. И не потому, что считаю себя обязанной помогать, как было когда-то в моем старом доме. А потому что хочу. Мне очень нравится разговаривать с мамой Таней, наблюдать за ней, принимать какие-то советы, расспрашивать про Артема. А еще… То и делу ловлю себя на порыве обнять ее. Прижаться как к родному человеку, ощутить тепло.
— Вы идите, отдыхайте, — буквально упрашиваю. — Сколько прошло после операции, а вы так много на ногах… Артем Владимирович будет ругаться. Идите, идите, сказала. Я все закончу. Обещаю, что справлюсь.
— Знаю, что справишься, — смеется мама Таня. — Просто неохота мне лежать одной в спальне.
— Ну, хоть присядьте на диван, — вздыхаю я. — Скоро девочки вернутся, будет вам с кем поговорить.
— Сажусь, сажусь… — приговаривая, опускается на диван.
Я, задерживая на ней взгляд, довольно улыбаюсь. Переключаюсь, лишь когда в кухню заходит Артем. Тогда уж и вовсе от счастья таю. Он, как обычно, подходит вплотную, обнимает одной рукой за талию, второй выхватывает у меня из-под ножа кусочек сыра, закидывает его в рот и, наклоняясь, целует в губы.
Смущаюсь, конечно. Но не противлюсь подобному проявлению чувств. Как я поняла, у них в семье это норма. Никто не заостряет на нас внимание.
— Скучала по тебе, — шепчу тихо.
— А я по тебе, — снова целует. — Знаешь, как?
Под напором любящих глаз стремительно наполняюсь восторгом.
— Как? — переспрашиваю игриво.
— Тёмыч, — окликает с порога Артем Владимирович. Мы машинально вместе оборачиваемся. — Я, когда тебе по дороге из Киева звонил, говорил по поводу фонда. Забыл, как он называется. Ты не помнишь?
Смотрю на своего Чарушина. Он уже ждет, принимает.
— Артем… — выдыхаю осуждающе.
— Тихо, тихо… — проговаривает он, сходу сражая своей шикарной улыбкой. — Да, я знал. Так надо было.
— Артем…
— В спальню пойдем, Лиз, — отбирает у меня нож, кладет его на доску и тянет к выходу.
— Артем…
Когда проносимся мимо мамы Тани, потоком выдает:
— Мам, ты отдыхай. Люблю тебя. Мы сейчас вернемся и все сделаем.
— Окей, сына.
Застывшему в проеме Артему Владимировичу с той же безбашенностью сына толкает:
— «Сириус» фонд называется, пап. Скоро будем. Не скучайте.