Глава 20

Его тяжелая рука до сих пор лежала на моем плече. Пальцы медленно скользили по открытой коже, чуть сдвигаясь к основанию шеи. В затылок били горячие выдохи.

Если бы можно было вызвать скорую, я бы непременно это и сделала прямо сейчас, потому что они просто обязаны найти этот гребаный вирус, что струился в крови, отравляя меня!

— Танец или побег, Маруся?

— Побег, Железяка…

И он взял меня за руку, прокладывал путь среди снующей толпы, уводя меня в неизвестность.

Завернули в гардеробную, забрали верхнюю одежду и выбежали из здания ресторана. В воздухе пахло дождём, прелостью опавшей листвы, а вот ветер уже грозил обещанием первого снега.

Артём подтянул ворот моего пальто, чтобы не мёрзла, прижал к себе и повел к своему авто.

— Мы куда? Есть план? Нигерия? Ливан? Какие-нибудь заброшенные острова, полные аборигенов?

Я хохотала… Наблюдала за его улыбкой, сверкающими глазами и какой-то легкой задумчивостью.

— Ты знаешь, я тысячу лет не был в кино. Что думаешь на этот счет?

— В школе… В последний раз в кино я была ещё в школе. Холодная газировка, карамельный попкорн и сладкий пончик. Мне нужна сахарная бомба! И немедленно.

— Слушаюсь и повинуюсь, — Страхов пристегнул меня ремнем безопасности, закрыл дверь и, не скрывая улыбки, занял водительское место.

— Значит, ты так заботишься, да? А тебе не кажется, что это максимально странно?

— Странно для тебя? Или для меня? Когда о тебе заботились в последний раз?

— Мой ассистент каждое утро приносил кофе, убирал за мной мусор, заказывал столик в ресторане, а ещё он напоминал про дни рождения друзей. Это считается заботой?

— Боюсь, что нет.

— А что такое забота?

— О… Это не разговор для первого свидания.

— А у нас с тобой свидание? Боже! Сам Железяка пригласил Бедовую на свидание?

— Я пригласил не Бедовую, а Марию Орлову. Ну, так что? Сменим тему?

— А я передумала! Не хочу в кино! Я хочу шарлотку с корицей, горячий чай с апельсиновыми корочками, поэтому останови вот здесь, — ткнула пальцем в первую попавшуюся вывеску супермаркета, и Артём послушался.

Вбежала в магазин, не дожидаясь, пока Артём припаркуется. Я словно норму ГТО сдавала. За пять минут снесла половину полок, оплатила покупки, но когда схватила ручки пакетов, на мои пальцы опустилась все та же сильная надежная рука. Страхов перехватил пакеты, пропустил меня вперёд.

— Это же не повод появиться в моей квартире, Маруся?

— Нет, мы слишком мало знакомы, поэтому у меня есть другой план. Раз уже в нашей странной и совершенно нелепой истории неправильно всё, то предлагаю не обманывать себя. Ни тебе, ни мне не интересно кино…

— Отличный план.

Страхов выехал с парковки, и буквально через десять минут мы уже были у моего дома.

Какого чёрта я выбрала тишину квартиры вместо кино? Этого я не знала, но рядом с ним мне хочется спрятаться, будто у меня есть раковинка за спиной, о которой мне было неизвестно все это время.

Как только мы переступили порог квартиры, я тут же сбежала в спальню. Прижалась спиной к двери, чтобы отдышаться. Я будто забег на сто километров совершила. Сердце дубасило, легкие пульсировали. И дышать было совершенно невыносимо!

Непросто подпустить человека, непросто сделать вид, что не было того ангара, ареста, допроса и Руднева. Не получается забыть и спокойно пойти в кино. Мы словно прошли уже эту стадию лёгкости… Нас связывало гораздо большее, чем просто симпатия.

Маша, прекрати! Ну не смотри ты на него, как на фисташковое мороженое. И ведь дело даже не в сексе. Нет, это другая категория привязанности. Тут дело в манящей ауре, окутывающей меня.

Но деваться некуда, я сама пригласила его.

Скинула платье, надела домашний сарафан, собрала волосы в гульку на макушке и вышла, собирая смелость по крупицам.

Издалека слышался монотонный звук телевизора из кухни, шум воды, какой-то шорох. В прихожей висел его пиджак, сверху болталась лента галстука, а сам Страхов стоял у раковины и намывал яблоки. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, обнажая игру крепких мышц и затянувшуюся паутину ожогов…

Боже! По коже прошелся холодок ужаса. И почему я раньше этого не заметила? Следы еле различимые, но когда знаешь, что искать, найти это намного проще.

— Ты не появлялся почти неделю, а теперь моешь яблоки у меня на кухне.

— Тебя смущаю я или яблоки? Или и то, и другое, вместе взятое, но на твоей кухне? — Артём обернулся, и холод сменился волной жара. Волосы на голове приподнялись, чтобы мурашкам было удобнее совершать манёвры. Я даже не выдержала и запустила пальцы в гриву, чтобы прекратить этот хаос.

— Меня смущает всё, что идёт не по плану. И не улыбайся, я ещё не решила, как реагировать на всё это. Ты выбираешь место, где я буду работать…

— Поправочка, — Страхов разложил яблоки на полотенце, выключил воду и развернулся ко мне. — Тебе предложили, но согласилась ты сама.

— Спрошу ещё раз, это такое проявление заботы или контроля?

— Порой контроль — это самое яркое проявление заботы. Но я не буду тебя контролировать. Ты — журналист, и боюсь, что исправить это уже невозможно.

— А хотелось бы? — робким шагом подошла к гарнитуру, раскладывая ингредиенты для теста.

— Это же не женская профессия…

— Артём, вот только не нужно! Не заводи эту песню про мужскую профессию.

— Это не песня, а моё мнение. Журналисты тоже бывают разными. Можно писать про рождение вымирающих тигров, про скандалы в шоу-бизнесе, а можно рваться в СИЗО, пытаться спасти невиновную женщину и совершенно не думать о последствиях.

— Артём, это не у меня неправильное мировоззрение, а у тебя, — я внезапно перехватила его руку, сжала, сплетаясь пальцами, а после прижала к своей щеке. — Ты думаешь, все мужчины защищают женщин? Слабый пол, и прочее?

— Да, если это нормальный мужик!

— Вот только такие мужчины — это и есть вымирающий вид! Ещё пара лет, и мы о них будем писать чаще, чем о белых тиграх… — сделала шаг, вскинула голову вверх, добровольно подставляясь под расстрел его глаз. — Мир иной… И как бы ты сильно ни пытался с ним бороться, все иначе. Половина твоих сослуживцев дома бьют жен, вторая половина – насильники, и если не физические, то моральные. Люди холодные, злые и бессердечные в своём большинстве.

— Расскажи, — внезапно он перебил меня, обхватил лицо ладонями, сам опустился в кресло, и меня потянул за собой, усадил как маленькую на колени, не отпуская прицела взгляда. — Ну, я же вижу застывший крик. Так покричи, Маруся… Расскажи…

— Мы делаем вид, что порядочные. Первыми таиться стали женщины, потом и мужики. Они сильные, смелые… Но только на виду! Мне было двенадцать, когда отчим сломал мне руку. Я постоянно ходила с синяками и гипсом. Но НИКТО…. НИКТО не набрался смелости спросить, что со мной. Соседи опускали глаза, родственники кивали, слушая сказки запуганной матери о неуклюжей и вечно падающей Машке. И только отчим был нормальным сильным мужиком в их глазах… Потому что по статусу положено, с рождения вам это клише вешают! В шестнадцать я сбежала из дома. Ночевала то у Лики, то у бабушки. Я сама себя спасла, а десятки мужчин просто делали вид, что ничего не замечают. Если бы я не сбежала, то он переступил бы ту черту… А самое гадкое, что легче стало лишь родным и соседям. Еще было больше повода стыдиться своей трусости. Им было неважно, где я живу и с кем, главное – не мозолю глаза.

— Маруся, — Артем выдохнул и прижался ко мне губами.

— Не все такие вот идеальные, как ты… Не все. Поэтому ты не смеешь обвинять меня в том, что я пытаюсь защитить тех, кого не замечают. Я пытаюсь!

— Ты смелая девочка, — его поцелуи салютными вспышками рассыпались по коже. Чуть прижигали, будоражили, прогоняя страх и зарождающуюся истерику. — Но у каждой смелой девочки должен быть стоп-кран.

— Или тыл…

— Или тыл. Но разве ты подпустишь?

— А ты постарайся. Будет трудно, местами невыносимо, но в основном очень и очень приятно.

— Маруся, с тобой сначала приятно, а потом херакс, и битой по голове, — он рассмеялся, да так громко, что его грудной смех вихрем прокатился по стенам моей квартиры.

— А чтобы не было «херакс», расскажи мне о себе, — чего мне стоило отстраниться… Но я это сделала. Мне нужны были его глаза! Чтобы видеть ложь, замешательство и сомнение.

Он прав. Всё идет не по плану.

Ворвался в мою жизнь тайфуном, все перевернул с ног на голову, но теперь моя очередь.

— Так ты не женат? — с усилием вытолкнула этот вопрос и замерла, словно от его ответа зависело все мое мироощущение.

— Нет, я вдовец уже почти десять лет, — Страхов на миг закрыл глаза, проживая эту боль. Замерла и я… — Мою жену забрал рак, и я не смог с этим ничего сделать. У меня есть сын, ему скоро шестнадцать. Есть работа, что отнимает большую часть времени. Уже десять лет строю дачу не потому, что отдыхать там хочу, а чтобы была какая-то цель.

— Ты… Ты один растишь сына?

Я захлебнулась в этом вопросе, пытаясь не рухнуть в обморок. Впилась ногтями в плечо, ища равновесия, но Артём перехватил руки, чтобы я ощутила себя в полной безопасности.

— Да. Димка ещё в садик ходил, когда потерял мать. С тех пор я, моя сестра и отец пытаемся заменить ему самого важного человека на земле. И с каждым годом становится все труднее.

— Почему?

Страхов снова закрыл глаза, ограждая меня от ада, через который ему пришлось пройти. Я не одна… Не одна шла по углям, чтобы сидеть сейчас в этой самой кухне. Нас двое…

— Всё начиналось внезапно. Отказала печень. Но, к счастью, я оказался подходящим донором. Тогда нам и пришлось переехать в Москву. Больницы, врачи, консультации. И когда стало казаться, что самое плохое позади, появился более страшный диагноз. Она долго молчала… Делала вид, что все хорошо. Недомогание списывалось на затянувшийся реабилитационный период после пересадки. Но потом выяснилось, что у неё лейкемия…

— Боже!

— Таня боялась, что это тело отвергает печень, поэтому очень долго молчала, теряя драгоценное время. К моменту, когда вскрылась её тайна, мы столкнулись с третьей стадией рака. Он стал забирать её так стремительно, что страшно было даже врачам. Мы стали искать донора, но в нашей стране люди только начали привыкать к донорству крови, а забор спинного мозга — это болезненная процедура с некоторыми последствиями. Мы искали, звонили по больницам, донорским центрам. Ни я, ни сестра, ни даже мой отец не подошли…

— Сестра?

— У Тани есть сестра, ей на тот момент только стукнуло восемнадцать. Но в последний момент она испугалась и отказалась. А однажды я приехал в больницу, а Димка бьется в истерике. Он услышал от медсестер, что дети подходят для своих родителей… Он умолял, а я ничем не мог ему помочь. А через два дня жена тихо ушла, так и не дождавшись донора. Вот и всё…

— И что? Почему он винит тебя? Дети не могут быть донорами до своего совершеннолетия!

— Он знает, но принимать это отказывается. Я для него предатель, не сумевший защитить жену. Диме было бы легче, если бы я умер…

— Артём, — я еле сдерживала слезы, обнимала его, сплетая нашу горечь в паутину.

Ему до сих пор было больно. Но я не нашла ни одного намёка на застарелую крепкую любовь. Он говорил только о сыне, потому что эта рана зудела до сих пор.

Боже! Как он живет с клеймом виновника? Как возвращается домой? Как умудряется сохранить любовь к сыну? Каждый день видит в его глазах немой укор, но при этом продолжает оставаться хорошим человеком?

Откуда у него столько желания жить?