Глава 27

В машине царила тяжелая тишина.

Каждый был занят своими мыслями, и никто не мог начать разговор первым.

— Ты не должен убегать, Дим, — сказал я, подстраивая зеркало заднего вида, чтобы рассмотреть заплаканное лицо сына.

— А ты не должен врать!

— А я никогда не вру. Если тебя что-то интересует, нужно просто осмелиться и задать четкий вопрос.

— Тогда расскажи… Расскажи! Кто ещё мог спасти маму? А? Алина, ты случайно не могла этого сделать? — Димка перегнулся через сиденье, заглянул в глаза сестре, но тут же сбавил пыл, увидев, как она тихо плачет, закусив кулак.

— Возможный донор был только один. Тётя Лиза. Ей тогда уже стукнуло восемнадцать, поэтому с юридической точки зрения всё было чисто. Но мама этого не хотела, она уговаривала её отказаться, пугала, зачитывая противопоказания и о последствиях от неудачного вмешательства в спинной мозг. И Лиза сбежала… Она была перепуганным ребёнком! — открыл окно, впуская прохладный воздух. — Мама относилась к ней как к своей дочери и не хотела навредить.

— А я? Пап, а я? — Дима вцепился мне в плечо и вывернулся так, чтобы столкнуться взглядами.

— Тебя даже не проверяли, потому что ты был маленьким. Знаешь критерии взятия спинного мозга? Знаешь, почему донором можно стать в восемнадцать? И это минимум! — я терял терпение, но ладонь сестры легла на мою руку, и стало спокойнее.

— Знаю… Спинной мозг растет вместе с человеком…

— Ну, так чего же ты винишь всех? Дима! К чему твои истерики? Ты – мужчина! Но вместо того, чтобы основательно разобраться в вопросе, питаешься эмоциями, тащишь вину, навязываешь её. Тебе так легче, я понимаю, и готов терпеть столько, сколько это потребуется. Но это я! Твой отец… А других людей я тебе обижать не позволю. Твоя мама умерла. Это была тяжелая болезнь, агрессивная, скоротечная… Это факт, который уже не изменить. И ей никто не мог помочь, потому что на поиск донора нам оставалось две недели…

Я замер, вдруг не ощутив привычной рези в сердце. Слова, сказанные сыну, внезапно достигли цели для меня самого. Вспомнились её фотографии, портрет на балконе. Картина, подаренная сыном, и повешенная прямо напротив кровати.

Это все допустил я сам.

Позволял ему винить себя, не понимая, что тем самым делаю его существование просто невыносимым!

Но теперь хватит. Он уже взрослый, и пора узнать этот мир капельку лучше.

Останется Машка со мной, или будет до конца жизни сопротивляться и прятаться, я не потеряю сына. Вытащу его из горя, чего бы мне это ни стоило.

— Ну почему так несправедливо? — Димка расплакался и отвернулся, натянув капюшон толстовки на лицо. — Это неправильно!

— Так, хватит, — я развернул машину, попутно набирая сообщение своему другу, а когда получил ответ, и вовсе увеличил скорость.

— Тём, а мы куда? — тихо спросила сестра, рассматривая улицы, по которым мы летели. — Ты что придумал?

— Принятие горя — тяжёлый труд. Но начинается он со способности принять и посочувствовать чужому горю, — припарковался у невзрачного здания, выскочил, открыл пассажирскую дверь и протянул руку сыну. — Идём.

Мы вошли в арку, спустились по лестнице, попав в приемную психотерапевта, у которого много лет наблюдались с сыном. Там было пусто, и я сразу направился в актовый зал.

Все скамейки были заполнены, поэтому мы замерли у дверей.

— Пап, это кто? — зашептал Димка.

— А это люди, которые потеряли всё… Сыновей, дочерей, отцов, матерей… Они приходят сюда и говорят о своих страхах, они переживают свою боль словом, поддерживают друг друга, а не бьют наотмашь, — я с силой прижал к себе сына, обнял и подтолкнул вперёд, когда Серёга махнул на три стула у самой сцены.

Мы шли вдоль стеночки, чтобы не помешать. Димка не сопротивлялся, лишь крепко сжимал мою руку. Он покорно опустился на стул, посмотрел на меня, словно искал ответа на вопрос, но у меня его не было…

— Просто послушай. Говорить тебя никто не заставляет….

И Димка повернулся к центру зала, где тихо, робко, пропуская горе через себя, говорила хрупкая блондинка. Она стирала слезы, иногда всхлипывала, но через боль и силу проговаривала то, что её тревожило.

Не сводил глаз с сына. Смотрел в упор, следя за сменяющимися эмоциями на его лице.

Легко заблудиться, легко обозлиться, потеряв ориентир, потому что блуждаешь в своем черном мире, полном скорби и жалости к себе. Но жизнь – она другая. Она яркая, красочная, полная эмоций, но чтобы понять это, нужна смелость.

Димка не шевелился, слушал, открыв рот. Не плакал, не канючил, не пытался сбежать. Он высидел все два часа коллективного сеанса, а когда наш психотерапевт попрощался с последними пациентами и подошел к нам, спокойно встал и протянул руку.

— Я приду… Во вторник, — Димка дернул плечами и направился к выходу.

— Ну, хоть что-то, — Серёга выдохнул, с грустью смотря вслед. — Ты силой притащил его, что ли?

— Почти…

— Нельзя силой, Тём. Он должен сам хотеть этого. Если не говорит с отцом, то должен говорить хоть с кем-то. Ждём вторника?

— Он придёт, — кивнула Алина, тихонько улыбаясь. — Он хороший мальчик, но горе наслоилось на его пубертат, превратив в маленького засранца.

— Какая точная характеристика, — я рассмеялся и, попрощавшись с врачом, повел сестру к выходу.

Димка нас ждал у машины, не сводя глаз с кондитерской.

— Мы здесь ели то самое мороженое с шоколадной крошкой и вишнёвым сиропом?

— Точно! Я хочу мороженого! — Алина топнула ногой и первой помчалась к стеклянным витринам. — Кто последний, тот лох педальный!

— Соррян, папа, — шикнул Димка и дал дёру, пытаясь обогнать тётку.

— А вот это чистая правда, — прислонился к капоту, достал телефон и набрал номер, который знал наизусть. — Лох педальный…

Но вместо короткого гудка вдруг послышались уверенные длинные, а после сонное и хриплое:

— Алло…

— Привет, Маруся.

— Тём, ну зачем? Мы обо всем поговорили, все решили…

— Нет, Марусь, говорила только ты, и решала тоже только ты.

— Ну а ты, конечно же, с этим не согласен? — взревела Маша, и в тишине послышались её яростные шаги. — Хватит присылать мне цветы, хватит! Я всё выбросила!

— Не верю…

— Почему?

— Потому что добрые люди добры ко всему живому. Уверен, что сейчас ты стоишь у букета ромашек и нервно теребишь их лепестки.

— Ты что, следишь за мной?

— Нет, просто хорошо тебя знаю… Тебя, Маруся, тебя…

— Страхов, я не стану дублёром в твоей игре. Это же своего рода измена. Ты трахаешь меня, целуешь, обнимаешь, а видишь только её? — Маша не выдержала и заплакала, а этот звук острее ножа… Он вонзается в сердце, прокручивается там и ты готов провалиться в бездну, только бы она не плакала.

— Одна встреча, Маруся. Мне нужна одна встреча. И ещё, у меня есть сын, ты об этом знала. Ты не смотри, что он долговязый и с языком подвешенным, лупить словом он умеет на все сто. Но это ребёнок. Ему шестнадцать, борода только проклёвываться начала. И ты правда хочешь разрушить все, доверившись травмированному ребёнку? Не глупи. Мы взрослые, и мы сами разберёмся, — я закурил, выдыхая в морозный воздух облако отравляющего дыма. — Я люблю Димку, но и тебя я тоже очень люблю… Всего одна встреча.

Эти слова с трудом вырвались из груди, вызывая сначала вспышку боли, а потом какое-то головокружительное облегчение.

Я должен был это сказать, независимо от последствий и реакции женщины, что за короткое время украла моё сердце.

— Нет! — прорычала она и отключилась.

Ну это мы ещё посмотрим…