Глава 29

Артём, не обращая на меня внимания, подошел к столу, упёрся кулаками в столешницу и навис над ней, заглядывая в глаза Романовской.

И вдруг он вздрогнул, порывисто обернулся и опустился на соседний стул.

— Маруся? — Артём потянул ко мне руки, но я выставила ладонь и отвернулась.

— Это шутка? Александра Михайловна, это что, шутка такая? — я повысила голос, закрыла глаза, останавливая поток слёз.

— Нет, Мария… Артём, какого черта ты врываешься в мой кабинет? Стучать не учили? — Александра поднялась и огрела Страхова папкой прямо по голове. — Выйди немедленно!

— И не подумаю! — рыкнул он и развалился в кресле, достал сигарету и нагло закурил.

— Мария, прошу прощения, но он не уйдет, — прокурор вздохнула, поднялась, открыла окно и поставила перед Артёмом пепельницу.

— Так-так… — протянул Страхов. — Задачка. Дано: журналист и отстраненный прокурор. Равно: дело Алёны Каплан, в котором я сотню раз просил не рыться!

— Ты мне обещал интервью! — рявкнула я, оборачиваясь к нему.

Боже… Какие огромные и бездонные серые глаза.

Как давно я его не видела! Три дня?

Лицо серое, отросшая щетина, под глазами кратеры синевы. Он еле сдерживал гнев, отчего его желваки гуляли, как сумасшедшие. Артём даже фильтр сигареты сжимал так, что тот расплющился от потока ярости.

— Девки, вы что творите? Сань, а если тебя турнули, потому что ты не туда полезла? Маруся, ты только встала на ноги, только получила нормальную и безопасную работу, хочешь опять приключений на свою задницу? — он переводил взгляд с меня на Романовскую и обратно.

— Артём, хватит взваливать на себя ответственность за весь этот мир! Хватит! Меня турнули, потому что тем адвокатом, настрочившим на меня жалобы, оказалась шлюха моего мужа, — Александра вдруг разрыдалась, роняя голову на стол. — И поверь, дело Каплан тут ни при чем.

— Интересно девки пляшут… — Артём поджал губы и повернул голову ко мне. — Ну а ты, Маруся?

— У Алёны суд через три недели. И если мы ничего не сделаем, то невиновный человек окажется в камере, а истинные преступники окончательно раздербанят бизнес её отца и смоются, забрав улики. Артём, я занимаюсь своим делом, ты – своим…

Эти слова раздирали слизистую, опутывали спазмом глотку, рушили барьеры. Я была уверена, что больше не встречу, не заговорю, а теперь?

Теперь я, с жадностью рассматривая его лицо, вижу вину, сожаление и любовь…

Вот только больше не верю!

— Ладно, — он махнул рукой и поднялся. — Сашка, собирайся и иди домой. Не смейте встречаться здесь, потому что тот, кто тебя слил, наверняка имеет подельников на этаже. А ты, Маруся, за мной…

Страхов схватил меня за руку и потянул к выходу. Хват его был крепким, а в коридоре слишком много народа, чтобы сопротивляться и кричать. Позора в стенах прокуратуры я не вынесу. Нет, точно не вынесу…

Мы шли по лестницам, пока не упёрлись в железную дверь, которую нам распахнул испуганный лейтенант.

— Здравия желаю, — неуверенно протянул он.

— Свободен, и сделай так, чтобы нас не потревожили, — Артём что-то вырвал из его рук, втолкнул меня в темную комнату, и вдруг на мои запястья опустился холодный металл, и послышался щелчок… Такой протяжный, убаюкивающий.

Артем захлопнул дверь и включил свет.

Небольшая каморка с камерой, стол, шаткий стул и полное отсутствие окон.

Четыре стены, я и Страхов, человек, разорвавший мое сердце в клочья.

— Ты меня выслушаешь, Маруся, иначе и быть не может, — он зыркнул гневным взглядом и захлопнул дверь решетки, а сам ногой подцепил стул и подтянул к себе, медленно на него опускаясь.

— Ты чокнулся? А ну отпусти меня! Помогите!!!! Помогите!!!! — орала я, но что-то мне подсказывало, что это бесполезно. Звук становился глухим, разбивался о стены, возвращаясь ко мне обратно, но уже эхом шепота.

— Здесь звукоизоляция, Маруся. И тебя никто не услышит, можешь даже не пытаться.

— Это что, пыточная? Да? — я стала носиться по крошечной камере, бренча наручниками, изворачивалась, пытаясь освободить руки, но не тут-то было…

— Я любил свою жену. Она была хорошим и преданным человеком. Не любила перемен, боялась всего нового. Да нет, — Артём снова закурил и закрыл глаза… — Она боялась всего.

Его голос был тихим, спокойным, убаюкивающим. Невольно моя истерика стала стихать, я ощутила слабость и опустилась на шаткую деревянную скамейку. И как загипнотизированный кролик, стала пялиться на Артёма…

Он и раньше говорил о прошлом, рассказывал, делился, но то были сухие факты, диагнозы. А сейчас он явно пытался открыться.

— Ну, о пожаре, я так понимаю, ты уже в курсе. Уверен, что рассказал тебе Быстров. Поэтому расскажу, что было дальше. Мне было двадцать два, молодой, упорный, сильный. После того, как меня перебросили в Москву на лечение, я сделал все, чтобы и Татьяну с Лизкой перевели ко мне. В этом городе у нас никого не было. Руководство пошло навстречу и выдало комнату в общежитии, где и поселились Таня с сестрой. И это оказалось началом нашей любви. Кстати, Сашка — моя подруга, и уверяю, я непричастен к вашей встрече, можешь не сыпать пламенем ярости. Знал бы — заочно открутил бы ей голову.

— Дальше… — прохрипела я. — Что было дальше?

— Дальше меня подлатали, предложили работу. От такого шанса глупо было отказываться. Так мы и зажили втроем в крошечной комнатке общежития. Мы решили пожениться, но друзей тут не было, мои мужики остались на Севере. За три часа до свадьбы я давал показания в прокуратуре, когда позвонила Таня и сообщила, что нам нужны свидетели. Она уговорила нашего соседа, а второго найти не смогла. Я стоял в коридоре, когда ко мне подошла блондинка и поинтересовалась, не нужна ли мне помощь. Это была Сашка… Она и стала свидетельницей. Я притащил её прямо в кителе. Смешно было, — Артём усмехнулся и поднял на меня глаза. — Через пару лет Таня забеременела, а после родов начались проблемы с печенью. Мы поздно узнали, она всё прятала, всего боялась, жила с опаской. Мы ходили к психотерапевту, говорили по душам, я был рядом постоянно! Но когда её стал пожирать рак, сценарий повторился. Она не боролась. Не хотела, потому что ей было страшно! Страшно жить, страшно рожать, страшно идти к врачу. Она опустила руки и просто ждала, когда закончатся её мучения.

— Но как? — я ахнула, не ожидая такого откровения.

— Была уже четвертая стадия, когда я силой притащил её к врачу. А она все смеялась, говорила, что это я болен, раз вижу в ней что-то странное. Мы ругались, она обижалась, сопротивлялась, пыталась даже сбежать из дома. Тот год сломал меня… Я боролся за двоих, потому что Татьяну не спасали ни сестра, ни маленький Димка. Она просто не хотела барахтаться. Игнорировала лекарства, говорила, что после них ей плохо, потому что она ничем не больна, а мы её травим! Мы искали доноров, я лично катался по стране и шарил базы, подкупал врачей, просил, умолял… Нашел её дальних родственников, дал денег, чтобы они сдали анализы. Но… Подходила только её сестра, Лиза. Ей на тот момент было почти восемнадцать. Но Таня, пока меня не было, запретила Лизе давать свой косный мозг. Она её попросту запугала.

— Почему?

— Я не знаю, Маруся. Но когда я вернулся, понял всё сразу. Таня не будет бороться, она решила все бросить и уйти. Так и вышло. Лиза сбежала из больницы в одной больничной сорочке, пряталась у подруги, пока мы с Димкой плакали в коридоре, слушая крики боли жены и матери. А потом Татьяны не стало…

— Она хотела умереть?

— Она просто боялась. Врачи не давали гарантии, при степени запущенности даже пересадка могла не успеть сработать. Димка истерил, кричал, ревел… Я хотел отправить его к дедушке, но Таня хваталась за него до последнего, и я лелеял надежду, что она одумается, найдёт силы, но по факту она только пугала его. Вот и всё… Димка взрослел, стал забывать, наша жизнь вошла в колею. И как только я решил, что все позади — наступил переходный возраст. Он хороший парень. Умный, спокойный, у него огромное сердце! В квартире всегда было полно бродячих котов, собак, которых мы лечили, а после пристраивали в добрые руки. Но два года назад начался ад… Я не знаю, что послужило триггером. Отправил сына к врачу, но он саботировал сеансы. Дима наговорил тебе многое, но поверь, все не так, как он сказал… Я давно отпустил Татьяну, очень давно. Наверное, моя любовь не выдержала отчаяния, её слабости и нежелания быть с нами. Сложно сворачивать горы ради человека, которому это не нужно. А ещё я не мог простить ей, что даже ради сына она не может попытаться победить болезнь.

Мы замолчали. Я старалась уложить полученную информацию по полочкам, Артём давал время.

Но самое гадкое было в том, что я ему верила.

История его жены мне была понятна по одной причине — я уже это видела.

Это моя мать… Она не боролась, не пыталась встать на ноги хотя бы ради меня. Опустила руки, отдавшись страху целиком и полностью. Её подруги пытались вытащить её из этих отношений, водили к психотерапевту, но та смеялась и саботировала. Говорила, что больны мы, раз не понимаем, что она просто любит. А мы все мешали её счастью…

Она сдалась.

Помню и слабость в ее взгляде, и нежелание противостоять, и апатию, когда отчим доставал ремень или палку, прежде чем войти в мою комнату.

Она все видела, все понимала, но ничего не сделала.

Я была Артёмом. Пыталась спасти её, хотя для этого нужны два человека. А я была одна… Таскала её, окровавленную, в ванную, умывала, переодевала, лечила… Мне было двенадцать. И разве этого я была достойна?

— Да, у тебя её лицо, — рявкнул Артем и поднялся, хватая меня за руку. — Но вы разные! Вы катастрофически разные, Маруся. Это не перепутать, не ошибиться.

— Но кого ты любишь? Кого? Меня или призрак женщины, которую не смог спасти? Кого ты любишь, Страхов? У тебя есть ответ на этот вопрос? — заорала я, упираясь лбом в лоб.

Вдыхала его запах, ощущала согревающее убаюкивающее тепло, трясла руками, громыхая наручниками по железным прутьям камеры. Но Страхов зажал мои запястья, просунул свои пальцы под браслеты, чтобы я не травмировала себя.

— Маруся, я тебя люблю. Живую, опасную, отчаянную и безмерно смелую. Я видел многое, но ты — нечто особенное… Теплая, обжигающая и незабываемая, — Он вдруг схватил меня за подбородок, зафиксировал голову и стал целовать. Скользил губами по рукам, лицу, едва касался губ, словно дразнил, напоминал, как хорошо нам было вдвоем.

— Тебя люблю…

— Страхов, ты такой тупица, — я расплакалась и сама прижалась к его губам, потому что это было наваждение, потребность, жадность!

Именно об этом я мечтала!

И так хотелось ему верить…