Глава 32

Сашка шла понурая, ежилась, прятала лицо в пуховик. Её с нами не было. Это оболочка с истерзанной словами дочери душой.

Её настроение передалось и мне… В груди снова закопошилось сомнение, я даже замедлила шаг, пытаясь быстро придумать причину, только бы не устраивать скандал при ней.

Дура… Говорила, что Артём меня предал? Нет… У предательства много личин. И то, что отражено в пустых глазах Александры, страшнее всего на свете. Вот оно – предательство. Физическое, страшное, его не стереть из памяти, не вырвать из сердца. Особенно когда на сторону предателя встает твой ребенок.

Но это не значит, что мне больше не больно… Не значит, что я готова переступить порог дома, где была другая хозяйка. А ещё честнее — я боюсь столкнуться с её портретами.

— Артём, — я потянула его за руку, замедляясь ещё сильнее.

— Я понимаю, ты не можешь, и тебе страшно. Тебе нужно время, чтобы понять и разобраться, готова ли ты простить и принять меня, потому что наполовину – не получится, — Страхов обернулся, поднял мою ладонь и прижал к щеке, впиваясь колючей щетиной, чтобы запомнила… — Но ты же понимаешь, что тебе попалась рыбка с прицепом? Один взбалмошный малёк, непростое прошлое и Марианская впадина неизвестности.

— Понимаю, — я улыбнулась, и от этого ощущения так тепло стало.

Он понимает все… Остро ощущает страх, может его сегментировать, отсеять мои эмоции и оставить только главное, только самую суть.

В такие моменты, когда он смотрит так открыто, без намёка на попытку просканировать твою душу, я готова отдать за это всё на свете.

— Но и ты понимаешь, что я ещё та рыбка Дорри, не в плане потери памяти, к твоему сожалению, а в части смены настроения, мнения, упертости. Ты готов терпеть?

— Маруся… Ты такая смешная…

Маруся… Из его уст это звучало так нежно и ласково, что хочелось сжаться в комок и расплакаться. Но страх услышать не своё имя пока никуда не делался… И ничего я с этим поделать не могла.

— Кх-кх… — откашлялась Сашка. — Я понимаю, что лишняя в вашем примирении, но, пожалуй, я вернусь. Посижу на скамейке, пока дочь не уедет.

— Саш, а ты не хочешь в гости? — я развернулась, ухватившись за эту идею как за повод улизнуть, чтобы отдышаться. — Поедем? Я тебя познакомлю с Ликой. Возьмем шампанского, закажем пиццу, роллы и поболтаем о глупостях. Давай, нам обеим это полезно.

— А поехали! — Сашка взмахнула рукой. — Тимофей у деда, старший и вовсе совершеннолетний, а младшая отказалась от меня. Я двадцать лет мать! Двадцать лет мою, стираю, глажу и сбиваю температуру, и рвусь на каждых родах… А им… Им можно просто бросить меня, потому что имеют право, потому что вздумали, что уже умные и взрослые.

Сашка была так близка к истерике, что Артём сам подтолкнул меня, до последнего не разжимая рук.

— Если будет скучно, звоните. Я примчусь, — он подмигнул, когда усадил нас в машину.

— Ну нет! Если сегодня порог дома и переступит некто с яйцами, то только в развлекательных целях! — Сашка взмахнула пальцем, а после щёлкнула Артёма по носу. — Подполковникам не подобает танцевать стриптиз… А ты, кстати, умеешь?

— А я всё умею. Во мне почти два метра благородства, тяги к знаниям и экспериментам, — он расхохотался, а после перегнулся, приминая Сашку к сиденью машины, чтобы поцеловать меня. — Ты как? Хочешь, я побуду стриптизёром?

— Хочу, Страхов… Хочу! Но боюсь, Мазур будет против. А конфликт с Быстровым тебе ни к чему.

— Ладно, езжайте аккуратно, как доедете, напишите. И только попробуйте забыть! — он махнул кулаком, отошел и закрыл пассажирскую дверь.

Но стоило мне вывернуть руль и выехать с парковочного места, как перед капотом из ниоткуда выросла фигура…

Я еле успела затормозить! По шее побежали капли пота, на лбу – испарина, зубы застучали…

Парень в пухлом бомбере, с рюкзаком на одном плече, стоял как монумент и никуда не собирался уходить, голова его была накрыта капюшоном толстовки и опущена вниз, отчего не было видно лица.

Но глупо было надеяться, что это другой мимо проходящий подросток решил преградить мне путь.

Дима…

— Маш, спокойно, — Сашка встрепенулась и схватила меня за руку. — Артём сейчас со всем разберётся.

Я бросила взгляд в зеркало заднего вида, но Страхов говорил по телефону, прижав его ухом к плечу, и ковырялся в багажнике своего джипа. Он просто физически не мог заметить или услышать, потому что за ним была довольно шумная проезжая часть.

Сейчас или никогда…

— Да нет… Я сама должна, Саш, — выдохнула, переключила коробку передач на нейтралку и смело вышагнула под озверевший ветер с огромными хлопьями снега.

Дима так и стаял изваянием у моей машины. Ни шага назад… Смотрел себе под ноги и слегка раскачивался, боясь поднять голову.

Невооруженным взглядом было видно, что его пробивает дрожь, и это совсем не мороз, а страх, неловкость, злость и ощущение предательства. Он просто не ожидал увидеть нас у своего дома.

Эти чувства мне знакомы. Вот только мы стояли по разные стороны баррикад. И кто-то должен был сделать первый шаг. И явно это должен делать не запутавшийся ребёнок.

— Дима, привет, — я начала вкрадчиво, подошла аккуратно, без резких движений. — Хочешь поговорить?

Парень дернул плечами, то ли отбиваясь от моего вопроса, то ли давая понять, что ему всё равно.

— Меня никогда не судили по внешности. Я месяц ползала в окопах, делая репортажи из горячей точки, пока не получила легкую контузию, а меня отозвали. Так закончилась моя славная карьера военкора. Моего отца не стало, когда я была маленькой, и я всю жизнь мечтала, что пойду по его стопам. Казалось, он будет смотреть на меня сверху и безмерно гордиться, что дочь продолжила его сложный путь. А когда лежала в госпитале, молодая и глупая студентка журфака, моя подруга сказала, что я дура, и отец бы не гордился, а мечтал выпороть меня как сидорову козу… — несла какой-то бред, в голове все перемешалось, и ни одной умной мысли так и не пришло.

— И она права, — вдруг ответил Дима и мельком посмотрел на меня.

— Я хороший человек… Никогда и никому этого не говорила, потому что если человек судил меня по внешности, то нам было попросту не по пути. Но тебе скажу. Я правда хороший человек. И если у тебя есть желание, хоть малюсенькая капля, то я тебе расскажу, докажу и покажу. Возможно, я тебе не понравлюсь, возможно, я самонадеянна и слишком высокого о себе мнения, но смелость города берёт. А я хочу…

— Чего? — парень усмехнулся и стал рисовать на снегу какие-то узоры носком кроссовки.

— Хочу узнать тебя тоже. Ты обидел меня специально. Но я уверена, что ты сделал это не только для того, чтобы было больно мне, тебе и отцу, конечно же. Ты это сделал из любви? Хочешь оградить папу? Не хочешь снова видеть, как ему плохо и грустно?

— Не хочу… Но из вашего рассказа я понял, что вероятность эта очень велика. Сомневаюсь, что ползая по окопам, можно не травмировать человека, который вас… любит, — Дима выдохнул это слово с усилием, вытолкнул из себя и медленно поднял голову. — Как думаете, вы ему подходите?

— А я не думаю об этом, потому что только время может показать родство и совместимость… И ещё… Я больше не ползаю по окопам и всячески пытаюсь отучить себя влипать в передряги. Получается плохо, но я упорная, — улыбнулась, надеясь, что он поднимет глаза, но нет…

— Дима? — Страхов чуть ли не вскрикнул, застыв у своей машины, когда заметил, что я до сих пор не уехала и говорю с его сыном. Я махнула рукой, давая понять, что помощь мне не нужна, и сейчас лучше и вовсе не подходить, чтобы не нарушить этот робкий диалог.

Сашка сообразила первой, выскочила из машины и схватила Артёма за руку.

— Хорошо, — Дима поднял на меня глаза, потом зажмурился и снова их распахнул, являя знакомую серость тумана. — А он? Он вам подходит?

— Мне – да. Он сильный, смелый, спокойный. За ним как за каменной стеной… А ещё он человек, который может совершать ошибки. Лично я их творю направо и налево. Уверена, что и ты тоже… Понимаешь, на этой земле нет идеальных людей, а ещё нет безусловно счастливых. В каждую семью приходят горе, разочарование, пустота потери и липкое одиночество. Но человек такая скотина, что выплывает отовсюду. Это наша природа… Мы бьем камнями, высекаем искру и вдруг понимаем, что можно есть не только пестики и тычинки. Следуем природе и влюбляемся, потом размножаемся. Встаем утром и выходим на лютый мороз, чтобы добраться до школы и работы. Это и есть наша сущность... Постоянно выгребать. А ещё мы постоянно ошибаемся! Думаешь, человеку с первого раза удалось разжечь огонь?

— Уверен, что нет… Но вы на что намекаете? Что с первой матерью не задалось, а вы станете лучшей её версией? — он презрительно хмыкнул, в знакомом жесте искривив губы.

— Нет… Я никогда не буду твоей мамой. И даже пытаться не стану! Но я могу стать другом… Независимо от того, что нас ждёт с твоим папой.

— Будем дружить против? — он снова хмыкнул и стыдливо отвел глаза.

— Отличная идея… Лично мне соратник не помешает. Дим, ты взрослый, смелый и явно умный. Не ломай себя, не забивай в черный угол и уже тем более не бей по протянутой руке помощи. Нет, это не я… Я тебе никто. А вот отец… Он очень тебя любит! Моя мама, после того как погиб отец, забыла, что у неё есть дочь, — я присела на капот, накинула шарф на голову, закрываясь от ветра.

— Это как?

— Она влюбилась. И моя жизнь раскололась на до и после нового «папы». Я была очень маленькой… Плакала и умоляла защитить меня, но она отворачивалась и уходила в другую комнату, а если тот переигрывал и оставлял следы на моем лице или руках, то меня запирали в моей же комнате, пока всё не пройдёт. Они говорили, что это воспитание, и я ещё скажу им спасибо. Но мне почти сорок, а благодарить не хочется, да и некого. Мне не нужно, чтобы ты меня жалел… Хочу, чтобы просто подумал. Почему папа так долго был только твоим? Может, потому что очень тебя любит?

— Ну, с ваших слов он просто идеальный….

— Маша!!!!! — раздался истошный крик Артёма, а я инстинктивно посмотрела вправо и совершенно бездумно схватила пацана за плечи и дернула на себя…

Мы кубарем катились с горы, но рук я не разжимала. Ощущала его дыхание в шею, слышал крик, а потом оглушающее БА-БАХ!

— Чёрт!!!!! — захрипел Дима, поднимаясь с меня…

Но картинка вдруг потеряла четкость… Стала плыть, размазываться вязким киселем, стирая границы и очертания. Не могла рассмотреть ни его лица, ни противных белых мух, что кружились и падали мне на лицо.

Голова полыхнула вспышкой боли, сдавило виски, замутило, и к горлу стала подкатывать тошнота. Шум, грохот и скрежет смешались в непонятную какофонию.

Парень что-то кричал, размахивал надо мной руками, но я ничего не слышала… Картинка всё больше тускнела, размывалась, а после и вовсе потухла…