Глава 25

Я проспала почти сутки – весь день до вечера, всю ночь и еще половину следующего дня. А когда проснулась, в квартире никого не было. На кухонном столе лежала записка:

“Алла, мы с Викой поехали встречать Наталью. Приду часов в десять. Обед в холодильнике. Твои вещи я постирала и погладила. Оставайся!!! Но если все-таки надумаешь уйти, возьми деньги!!! Дверь просто захлопывается. Алла. P.S. Если что – звони на сотовый”.

Дальше был написан номер телефона. Под запиской лежали две стодолларовые купюры.

Я еще раз подивилась: оставить в квартире малознакомого человека. Была бы я мошенницей… Была бы я мошенницей, она не повела бы меня к себе. Доверчивость и доверие, как говорят в Одессе, — это две большие разницы.

Сварив кофе, я сделала себе бутерброд с колбасой. Принцесса Лошадь терлась об мои ноги и громко мурлыкала, пришлось угостить и ее. Она схватила кусок в зубы и понесла его, как мышь, в самый дальний угол. Поглядывая на сгорбившуюся над колбасой кошку, я размышляла, как лучше поступить.

Остаться? Но сколько я могу пробыть у Аллы? Пусть даже я буду стирать, убирать и готовить, все равно это не выход. Да, положеньице у меня – не позавидуешь. И мне хорошо известно, как тягостна может быть благодарность для того, кто ее принимает.

Нет, надо уходить. И чем быстрее, тем лучше.

Я прибрала на кухне, оделась, причесалась. Взяла записку, положила в карман. Деньги… Что ж, взяла и деньги, клятвенно пообещав себе, что, если все как-нибудь утрясется, обязательно их верну. Во-первых, они здесь явно нелишние, достаточно взглянуть на интерьер – слова Аллы о том, что “Наташка хорошо платит”, меня нисколько не обманули. А во-вторых… Словно какая-то ниточка связала нас. Да, вот такие вот мы с ней забавные зверьки.

С людьми я схожусь достаточно тяжело. Нет, внешне все в порядке, я вполне коммуникабельна, и у меня много знакомых. Но вот друзей, настоящих друзей… Пожалуй, одна Динка и была. Ох, не хочу о ней, не хочу! Может, еще сведет нас жизнь с Аллой. Хотелось верить, что не зря мы встретились. Странно, но после вчерашнего разговора с ней мне стало гораздо легче.

Я нашла листок бумаги, карандаш и нацарапала несколько строк:

“Аллочка, спасибо тебе огромное! Прости, но остаться не могу. Очень надеюсь когда-нибудь увидеться с тобой снова. Поцелуй от меня Вику”.

Перед тем как уйти, я долго стояла у телефонного аппарата. Нет, Алле я звонить не хотела – объясняться с ней просто не было сил. Меня грызло странное желание позвонить маме.

Думает ли она обо мне хоть немножко? Неужели не чувствует, что мне плохо? Или опять рассказывает приятельницам сказки, что я уехала на Канары с Прекрасным Принцем. Да уж, с принцем и на Канары! Мне так хотелось, чтобы, услышав мой голос, она воскликнула: “Ну где же тебя носило? Я просто голову потеряла, так за тебя переживала!”

Как же, жди! Ей ведь позвонил господин банкир, успокоил, что доченька в надежных руках и не скучает. А я еще в детстве мечтала, что мама прекратит строить из себя Фаину Раневскую, станет ближе ко мне, и мы будем обсуждать мои школьные дела. Мечтала, что она посоветует, как завоевать неприступного Макса, и подскажет, что делать с прыщиками на лбу…

Искушение было таким сильным, что я сняла трубку, набрала три цифры и… положила ее обратно на рычаг.

Во-первых, если уж я так всем понадобилась, включая милицию, может быть, все телефоны, по которым я могу позвонить, взяли на прослушку. А во-вторых, мне не давала покоя та блондинка, которую я видела с Кирюшей в супермаркете. Дело в том, что на моем последнем дне рождения Кирюша старательно строил глазки Динке и даже пытался лапать ее под столом за коленку. Во всяком случае, так она мне потом рассказывала. Было это осенью. Как связаны все эти звенья цепочки?

Если Кирюшина подружка – Ладынина, познакомил ли он с ней Динку? Или наоборот: Ладынина – Динкина кузина, и Динка познакомила ее с Кирюшей? Так или иначе, если он замешан во всю эту историю, одному только Богу известно, что он наплел обо мне матушке.

По пути мне попался обменник, я превратила одну купюру в мятые сторублевки, распихала деньги по карманам.

Что дальше? Может, действительно уехать к Лиде в Псков? Но у нее однокомнатная квартира и сложная личная жизнь. Одно дело приехать в гости на пару дней, а другое – свалиться на голову: “Я к вам пришел на веки поселиться”.

Не придумав ничего умнее, я села в первую попавшуюся маршрутку и поехала – куда глядят глаза водителя. Оказалось, что глядят они в центр.

Прошлась по перекопанному вдоль и поперек Невскому, свернула раз, другой – и парадный Петербург закончился. Вокруг были облезлые дома, грязные подворотни и разбитые в хлам тротуары. Впрочем, иногда попадались сверкающие магазинчики и ресторанчики, похожие на новенькую вставную челюсть у девяностолетнего дедушки.

Дверь одного такого кафе с загадочным названием “Услада” (что они хотели этим сказать?) внезапно открылась прямо перед моим носом. Прилизанный парень в черной жилетке поверх белой сорочки, наверно, бармен или официант, скотчем приклеивал на стекло какое-то объявление.

Я подошла поближе.

“На постоянную работу требуется мойщица посуды”.

— А куда обращаться? – спросила я.

Работник общепита обернулся и оценивающе осмотрел меня с ног до головы.

— Пошли! – процедил он сквозь зубы.

В полутемном зальчике было почти пусто, только одинокая парочка в углу пила кофе. За барной стойкой пышногрудая девица уныло протирала салфеткой бокалы.

— Сюда, — парень дернул меня за рукав в сторону синей бархатной занавески.

Я думала, там должно быть окно, а оказалось – вход в святая святых. Мы прошли по длинному узенькому коридорчику, в который выходили бесчисленные обитые жестью двери. За одной из них, открытой настежь, две толстые тетки в несвежих белых халатах что-то шинковали огромными ножами.

— Ирина Аркадьевна, получайте судомойку, — крикнул мой провожатый, втолкнув меня в самую последнюю дверь.

— Хорошо, свободен, — кивнула сидящая за столом женщина. – Проходите, — повернулась она ко мне.

Официант испарился, прикрыв за собой дверь, а я робко присела на мягкий стул с бежевой обивкой.

— Давайте документы, — строго сказала директриса (кто же еще!).

Я уныло молчала. Ну и кретинка! Неужели на самом деле подумала, что кто-то возьмет на работу без документов. Или решила, что раз попались подряд добрые Вадим с Лилей и Алла, то так будет продолжаться до бесконечности?

— Ну?

Ей было лет сорок. Наверно, южных кровей: жгучая брюнетка без единого седого волоска, нос с горбинкой, темные усики над верхней губой. Ярко-красная помада на полных губах, того же оттенка блузка туго обтягивает внушительный бюст. На толстых пальцах с длинными пунцовыми ногтями – многочисленные колечки, отнюдь не из самоварного золота. Безнадежный вариант.

— Нет у меня документов. Извините, — буркнула я встала, чтобы уйти.

— Подожди-ка, — она жестом остановила меня. – На бомжиху не похожа. Садись, рассказывай.

Я поведала ей ту же душераздирающую историю, что и Вадиму с Лилей – как обкатанный вариант. Во второй раз врать было уже несложно. Но мадам оказалась не так проста:

— Не понимаю, почему нельзя вернуться, забрать документы и вещи? Ну изменил он тебе, ну застукала ты его. Так уйди от него, зачем прятаться-то?

— Понимаете, — заюлила я, прекрасно понимая, что поверить в этот бред архисложно, — я сдуру стала ему угрожать. Ну, я о нем много чего знаю такого. Он бросился на меня с ножом. Еле убежала.

— Почему тогда не пойти в милицию? – Ирина Аркадьевна закурила и смотрела на меня, прищурившись, сквозь струйки дыма.

— Да потому что он сам бывший мент. И друзей у него ментовских куча. Я же еще и виноватой окажусь в результате.

— И что же ты собираешься в таком случае делать?

— К родственникам хочу в Иркутск уехать. Надо только новый паспорт получить. Скажу, что все документы украли. И денег подкопить надо.

Она смотрела на меня, недоверчиво поджав губы.

— Долго копить придется. Тебе, значит, и жить негде?

— Негде, — кивнула я.

— Ладно… — директриса явно колебалась, но в конце концов решилась: — Так и быть, возьму тебя. Только работать будешь без выходных. И на две ставки. Это три тысячи, я тебе буду платить две. Есть можешь на кухне, спать – в дальней кладовке, там кушетка. Накопишь на билет – уедешь. Только если проверка какая придет, выйдешь во двор и будешь там сидеть, чтоб никто тебя не увидел. А сейчас иди в мойку. Это рядом с кухней. Там есть фартук и перчатки.

Я поблагодарила и пошла к двери, но директриса меня остановила:

— Подожди! Только не думай, что я такая добренькая. Просто у меня тоже был такой… козел. Но, по счастью, не крутой. Выкинула под жопу – и все дела. Ладно, иди, работай.

Четыре дня подряд, с десяти утра до часу ночи я драила бесконечные тарелки, вилки, чашки и кастрюли. Перчатки не спасали – под них все равно протекала вода, руки покраснели, кожа сморщилась и потрескалась. Стоило мне на секунду закрыть глаза, и я видела все то же: тарелки, тарелки и тарелки. Грязные, с остатками пищи, покрытые застывшим соусом. В мыльной пене. Чистые, блестящие. Ноги напоминали гудящие чугунные столбы. Поясница горела огнем.

Кормили меня, правда, неплохо. Не до отвалу, конечно, но вполне пристойно. Сердобольные поварихи, которым болтливый любитель подслушивать под дверью, официант по имени Николай, растрепал мою горестную историю, наперебой пихали мне лакомые кусочки.

Спала я в крошечной темной каморке без окон. Вдоль серых бетонных стен громоздились какие-то ящики и коробки. На продавленную кушетку, засаленное шерстяное одеяло и подушку без наволочки сначала нельзя было взглянуть без слез. Сцепив зубы, я задавила в себе брезгливость. Нашла чистую ветошку, накрыла подушку и упала. И снова тарелки, тарелки – во сне и наяву.

Утром я просыпалась – совершенно разбитая, невыспавшаяся, сгоняла с себя облезлую пятнистую кошку Марусю, которой понравилось спать у меня на животе. И – к станку. Очень скоро движения стали автоматическими. Раз – взяла, два – намылила, три – сполоснула, четыре – поставила. Точно так же и все остальное: поела – помыла, передохнула – помыла, сходила в туалет – опять помыла, легла спать. И мысли – такие же автоматические. Я очертила круг, и в него входило только кафе и мытье посуды. Думать о чем-то, что за его пределами, — строго ферботен.

Это было течение, которое несло меня, а я судорожно задирала голову, чтобы ее не захлестнуло отчаянием.

А на пятый день меня вынесло… на еще большую стремнину.

С самого утра началась беготня: вечером предстоял детский банкет. Некий бизнесмен средней руки снял все кафе, чтобы отпраздновать восьмилетие сына.

Уже с обеда мы закрылись. Меня посадили надувать воздушные шарики. Где-то на пятнадцатом глаза полезли на лоб, а в голове загудело, как при взлете реактивного самолета. Я поняла, что грядет мигрень и поползла плакаться начальству.

Директриса Ирина посмотрела на меня с плохо скрываемым отвращением. Похоже, она уже раскаивалась в своем гуманитарном порыве, хотя недополученную мною тысячу брала себе, а запись в трудовую книжку получила ее племянница. Об этом мне рассказал вездесущий “Фигаро здесь, Фигаро там” Николай.

— Мороки с тобой, Алла! – она поджала губы, которые даже в этом аварийном виде выглядели, как после инъекции корректирующего геля. – Ладно, часов до восьми можешь поспать.

Что я и сделала. Маруся, поддав своей облезлой башкой моей локоть, пробралась под мышку и уютно замурчала-запела. Под эту нехитрую колыбельную я провалилась в рваный, беспокойный сон.

— Алла, вставай! Ну, живо!

Кто-то настойчиво тряс меня за плечо. С большим трудом удалось кое-как разлепить веки. Чей-то смутный силуэт никак не хотел оставить меня в покое.

— Да просыпайся ты!

Включили свет. Тусклая “сороковка” показалась если не атомным взрывом, то, по крайней мере, прожектором ПВО, и разбудила задремавшую было головную боль.

— Посуды гора! – надрывалась зав производством Зоя (Змея Особо Ядовитая). – А ты дрыхнешь!

Я нащупала кроссовки, с трудом втиснула в них ноги и походкою зомби отправилась в мойку. Посуды там действительно скопился целый Монблан. Раз – взяла, два – намылила…

Надо сказать, что из всей домашней работы мытье посуды я всегда органически не переваривала. Даже гладить постельное белье не так отвратительно. Похоже, символ моей жизни – насмешник Момус!

— Алла, бросай на хрен посуду, иди в зал, надо грязь убрать.

Я безропотно сняла клеенчатый фартук, стащила перчатки. Голову по-прежнему стягивал огненный обруч. Стараясь не делать резких движений, вышла в зал.

Да, детки порезвились на славу. Хорошо хоть не убили никого. Не знаю, как выглядел стол, к моему появлению почти все убрали, но в целом кафе выглядело так, словно по нему прошел не один Мамай с войском, а еще Батый, Чингисхан и парочка Тамерланов. Начать с того, что не осталось ни одного целого шарика, одни лохмотья. Стулья перевернуты, поддельные пальмы валяются вверх тормашками, везде мусор и объедки, на ковровом покрытии – жуткие разноцветные пятна.

Вот эти самые пятна мне и предстояло ликвидировать при помощи моющего пылесоса. От его воя и от боли я впала в какую-то загадочную разновидность ступора. Руки и ноги действовали сами по себе, а все остальное словно одеревенело. Поэтому я не сразу сообразила, что чьи-то лапы активно оглаживают меня по тыльной части.

Развернувшись, как мне показалось, очень резко, я обнаружила за спиной некую особь мужского пола в изрядном подпитии. Мордатый, плохо подстриженный блондин в светлом костюме, наткнувшись на мой ошарашенный взгляд, сально подмигнул:

— Цыпа, бросай трахаться с пылесосом. Я гораздо лучше. И где-то даже длиннее. В попугаях. Не веришь?

Со стороны бара раздался дружный пьяный хохот. На высоких табуретах у стойки сидели трое парней весьма специфической внешности и глушили коньяк. На задержавшихся друзей именинника они смахивали мало. Видимо, Ирина решила, что время еще детское, всего половина двенадцатого, и можно еще час-полтора поработать. А может, это были представители крышующей организации. Откуда я знаю.

Мне очень хотелось сказать этому кретину с бараньей прической и маленькими свиными глазками что-нибудь ядовитое, как цианистый калий. Но мигрень выгрызла в мозгу такую дыру, что в нее провалился весь мой запас инвективной лексики. Скрипнув зубами, что вызвало целый фейерверк боли, я подхватила пылесос и отправилась обратно в мойку. Но не успела вымыть и десятка ложек, как услышала шаги.

В дверях стоял блондин и многообещающе улыбался.

— Киска, женщины в резиновых перчатках действуют на меня возбуждающе, — проблеял он голосом, сладким и липким, как гематоген.

— Да пошел ты! – вяло огрызнулась я, на всякий случай отступая к стене.

Мне было противно, но почему-то совсем не страшно. Казалось, что может произойти здесь, в общественном месте, где полно народу. На худой конец, закричу, кто-нибудь прибежит на помощь.

— А вот хамить не надо! – оскалился блондин и бросился на меня.

Он был на голову выше и килограммов на сорок тяжелее. Я и пикнуть не успела, как оказалась прижатой лицом к металлическому столу, на который ставила вымытую посуду. Попыталась крикнуть, но из горла вырывался только жалобный писк. Прижимаясь ко мне, он пытался расстегнуть молнию моих джинсов.

Каким-то чудом мне удалось ударить его локтем в живот – противно мягкий, рыхлый, как подгнившее яблоко. Ахнув, мужик потянулся к моим волосам. Я увернулась и заорала во всю глотку:

— Помогите!

Кто-то заглянул в мойку, хихикнул и убежал. Понятно, на помощь рассчитывать не приходится. Криво улыбаясь, блондин схватил меня за горло. В глазах потемнело. Я вцепилась ногтями в его толстые, похожие на волосатые сосиски пальцы, он вскрикнул, выругался и еще сильнее сдавил мое горло.

Почти теряя сознание, я нащупала на столе тяжелый графин из-под сока, с трудом подняла его – мне показалось, что он вести не меньше центнера, — и опустила на макушку своего мучителя.

Раздался странный звук, как будто лопнула электрическая лампочка. Выпучив глаза, блондин разжал пальцы и рухнул, больно придавив мне ногу. При этом он неловко взмахнул рукой и сбросил со стола всю вымытую посуду.

— Абзац! – сказала я и села прямо на мокрый кафельный пол, глядя, как на лоб блондина стекает тоненькая струйка крови.

Если на мой крик никто реагировать не желал, — может, это было здесь обычным явлением? – то на грохот бьющейся посуды сбежались все.

— А-а-а! – заблажила Зоя, увидев на полу окровавленную тушу.

— Ты что, совсем охренела? – зловещим шепотом поинтересовалась Ирина. – Ты хоть знаешь, кто это? Да сейчас братва приедет, все здесь в капусту накрошит.

Представители вышеозначенной братвы, которые до того сидели у стойки, а теперь пытались привести в чувство своего собрата, согласно покивали: мол, да-да, ждите.

— Он хотел меня изнасиловать, — оправдывалась я.

— Подумаешь! – фыркнула толстомясая Зоя. – Принцесса нашлась! Целка-невредимка.

— Подержите ее здесь! – приказал один из парней, глядя на меня нехорошим взглядом.

Блондин наконец открыл мутные глаза, его подхватили под руки и увели.

Сжавшись в комок, я ждала совей участи. Интересно, меня убьют прямо здесь или увезут куда-нибудь? А может, все-таки не убьют? Отметелят по первое число и отпустят? А если, не дай Бог…

Никто даже не пошевельнулся, чтобы за меня заступиться. Все стояли и молча ждали продолжения спектакля. Только подсобник Гаврилыч, тихий пожилой алкоголик, который, кажется, мне втихаря симпатизировал, сплюнул и вышел, бурча что-то себе под нос.

— Ну, девка, молись! – хихикнула Зоя.

Но последовать ее совету я не успела. В дверях показались двое милиционеров, довольно противных, похожих на жирных серых крыс.

— Эта? – начальственным басом спросил старший.

— А… что? – лицо Ирины пошло красными пятнами.

— Эта, спрашиваю, мужика по башке огрела?

— А… да.

— Пошли.

Меня подхватили по локти, совсем так же, как блондина, и выволокли на улицу. Из нескольких услышанных по пути реплик стало ясно, что, вынося моего обидчика из кафе, бандюки наткнулись на наряд милиции. Ну не их это был день. Как, впрочем, и не мой. То ли менты попались честные, то ли плохо проплаченные, так или иначе, картина их заинтересовала. Братки прикинулись добропорядочными шлангами, заявили, что какая-то обкуренная девка требовала от их друга денег, а получив отказ, врезала ему по голове. Их отпустили с миром, а меня загрузили в “УАЗик” и повезли в отдел милиции.

Из огня да в полымя. Еще неизвестно, что хуже. Правда, так у меня есть шанс остаться в живых. Если, конечно, блондин не захочет отомстить. Тогда меня просто придушат в камере.

Мамая моя родная, да ведь я же в розыске!

От ужаса у меня даже голова перестала болеть. Зато начало тошнить. В машине отчаянно воняло бензином и какими-то страшными тряпками. Я вспомнила, как нас с Геростратом везли из Пулково якобы сотрудники ФСБ. Тогда меня тоже мутило от вони. Сколько же можно ходить по кругу?