Глава 26

— Ну что же, — дежурный опер посмотрел на меня с брезгливой гримасой: наверно, вид у меня был аховский. – Приступим. ФИО?

Последнее слово прозвучало так, словно он тихонько свистнул. Я не поняла и переспросила:

— Что?

— Для дураков повторяю, — медленно и раздельно, но без тени раздражения сказал он. – Фамилия. Имя. Отчество.

Я лихорадочно соображала, как быть. Вот назовусь сейчас, они пробьют по компьютеру и…

— Увалова. Алла Валентиновна.

— Дата и место рождения?

— 11 октября 72-го года. Ленинград.

— Адрес?

— Я здесь не прописана.

— Не зарегистрирована, — поправил он. — А где?

— Нигде.

— Бомжуем? – опер золотозубо улыбнулся.

Если бы не этот передний золотой зуб, он был бы очень даже ничего. Высокий, чуть полноватый, лет тридцати, не больше. Рубашечка с коротким рукавом, серые брюки. Русые волосы аккуратно подстрижены, темные глаза отливают спелой вишней. Даже сломанный нос его нисколько не портил.

— Да нет, — вздохнула я, памятуя, что лучший обман – это полуправда. – Жила в Сочи, развелась с мужем. Выписалась, приехала сюда. Хотела купить жилье, да не вышло. Снимала квартиру.

— Адрес? Ну, съемной квартиры?

Я назвала адрес своей приятельницы Ольги. Она два года назад вышла замуж за финна и жила то в Турку, то в Питере. Так что я вполне могла бы снимать у нее квартиру – проверить это было бы непросто.

— Работаем, значит, в этом гадюшном кафе?

— Да. Правда, всего несколько дней.

— А раньше?

Ой, где же я могла работать-то? Как раз вот это проверить – раз плюнуть.

— Да так, по мелочи. Газеты в электричках продавала, мороженое. Попробуй без документов куда-нибудь устроиться.

И снова ой! Что же это я ляпнула-то?

— Почему без документов?

— Украли.

— Почему не обратилась в милицию?

— Не знаю, — я решила изображать набитую идиотку. – Прописки-то ведь нет.

— Ну ладно, — опер потер красные, наверно, от усталости, глаза. – На этом предварительную часть будем считать оконченной. Что можем сообщить по существу?

— Этот гад пытался меня изнасиловать. Я защищалась. Ну, и ударила его. Чем под руку попало.

— Свидетели этого не подтверждают.

— А вы что, хотите, чтобы он меня при свидетелях насиловал? – возмутилась я.

— Если честно, единственное, чего я хочу – это спать, — опер снова потер глаза. – Вторые сутки на ногах. Ладно, я свое дело сделал, дальше пусть следователь с вами гуторит.

Он нажал на кнопку, и в кабинет ввалился форменный бугай. В смысле, в форме.

— В обезьянник? – спросил он.

Поколебавшись, опер сжалился:

— Нет, в камеру.

В кино камера – это что-то ужасное: темное, грязное, с осклизлыми стенами и набитое арестантами по самую крышу. Здесь же было достаточно светло, вполне чисто, и стены, судя по незначительному количеству наскальной живописи, побелены не так давно. На широком деревянном топчане сидела тетка лет сорока, вполне приличного вида, в деловом костюме,  и сосредоточенно выковыривала длинным наманикюренным ногтем грязь из-под ногтей другой руки.

— Присаживайся! – она подвинулась, освобождая мне место. – Тебя за что?

— Треснула одному козлу по башке. А вас?

— Да так, ерунда. Мужа убила.

Ничего себе! Я на всякий случай отодвинулась подальше. Такая, вроде, приличная дама. На вид проворовавшийся бухгалтер или, на худой конец, мошенница. Да, как обманчива природа, сказал ежик, слезая с кактуса. Хотя… Мужья бывают всякие. Я снова вспомнила про суму и тюрьму.

Как только бесконечные тарелки и кастрюли оказались далеко, в голову немедленно полезли мысли о… главном. Да как остро и больно! Мой тайный мазохизм встрепенулся и начал раскладывать карты-воспоминания в замысловатый пасьянс.

Корнилов. Вот он целует меня на берегу озера – то нежно, то настойчиво. И он же – стремглав убегает в лес.

Динка… Мы сидим в ее кухне и пьем кофе с пенкой.

Валерка… “Ваш родственник сдал вас за три копейки”.

А может, это все-таки неправда?

Может, вообще – все это неправда?!

Как я колебалась, поверить Антону или нет. И что?

Нет, об Антоне вообще думать не хочу. Потому что – приходится это признать – думать о нем еще тяжелее, чем даже о Герострате.

Но… “Лена, я, кажется, русским языком сказал тебе: она останется здесь”. “Я к Маше. Соскучился”.

Когда я училась в четвертом классе, у нас была учительница по математике, помешанная на логических задачах. Те, кто хотел иметь “5”, должны были непременно делать все “дополнительные задания”. Одну такую задачку я помнила до сих пор. В ней говорилось о трех мальчиках и трех девочках, живущих в разных городах. Зловредные дети встретились и начали напропалую врать друг другу, кто где живет. Требовалось определить их происхождение, на основании того, что только один из них говорит правду.

В моем случае все было гораздо сложнее. Я крупно сомневалась, что хотя бы один из всех компании говорил правду.

От мыслей о вранье глобальном я плавно перешла к вранью частному – своему собственному.

Допустим, я не слишком похожа на свою паспортную фотографию. Но запросить Сочи и убедиться, что девичья фамилия Аллы Уваловой Мартынова, — большого ума не надо. И что дальше?

В тех детективах, которые я читала по долгу службы и просто для удовольствия, подробности милицейско-прокурорского делопроизводства обычно опускались. Видимо, авторы сами слабо в этом разбирались. Мои собственные юридические познания состояли из обрывочных воспоминаний о школьном курсе обществоведения и каких-то статей в газетах.

И что же мне светит? Кажется, сначала должны возбудить уголовное дело. Или отказать в возбуждении уголовного дела. В этом случае меня должны отпустить. В противном – мне предстоит встреча со следователем, который либо опустит меня под подписку о невыезде, либо отправит в следственный изолятор. Но поскольку я подозреваюсь в совершении “особо тяжких преступлений”, подписка мне, скорее всего, не грозит. Потом будет бесконечно длинное следствие. Мне предъявят обвинения, дело передадут в суд, которого придется ждать еще лет сто. И только потом я окажусь в колонии. По всей видимости, строгого режима.

Я так живо представила себе, как выхожу на свободу (разумеется, с чистой совестью!), лет так через пятнадцать, а то и через все двадцать пять: потрепанная тетка, почти пенсионного возраста, седая и без единого зуба. Идти мне, разумеется, некуда. И вот я разыскиваю Герострата – солидного, преуспевающего. Царапаюсь в ворота его особняка, чтобы попросить поделиться остатками миллиона, а он проезжает мимо на белом “Роллс-ройсе”, окатывая меня грязью, и приказывает охране спустить на меня собак.

Да уж, чем-чем, а отсутствием воображения я никогда не страдала. “Тебе бы книги писать, — ворчал Мишка, выслушивая мою маниловщину по поводу перестройки дачи или переустройства общества. – Ненаучную фантастику”. Начнем с того, что Корнилов никак не сможет воспользоваться деньгами со счета. По той простой причине, что не знает, где диск.

И потом, извините! С какой это стати мне отправляться в колонию строгого режима? Я, на минуточку, никого не убивала. И если уж в чем и виновата, так только в хроническом воспалении дурости.

Но тут я вспомнила загадочный визит капитана Зотова, которому так и не смогла придумать мало-мальски разумного объяснения. И приуныла. Изначально всё и все против меня. И доказать я ничего не смогу.

Так… Насколько я помню, закон запрещает допросы в ночное время, за исключением экстремальных случаев. Значит, до утра меня никто трогать не будет. Можно наконец сосредоточиться и подумать. В тюрьму не хотелось. Ну просто очень не хотелось. Было бы за что! Но что же делать?

Сосредоточиться не удавалось. По вполне прозаической причине. Я огляделась по сторонам и поинтересовалась:

— А где унитаз?

Соседка, которая назвалась Викторией Григорьевной, дремала, привалившись к стене. На мой вопрос она приоткрыла глаза и хмыкнула:

— Унитаз будет в СИЗО. Он же – параша.

— А здесь как? – настаивала я.

— Постучи в дверь. Может, и выведут. Или до утра терпи.

Без всякой надежды на успех я стала колотить ногой в дверь. Минут через пять окошко лязгнуло и приоткрылось.

— Чего тебе? – спросил Форменный Бугай – так я решила его называть.

— В туалет. Очень надо.

— Перебьешься!

— Тогда придется на пол. Не могу терпеть.

Подумав, Форменный Бугай открыл дверь и осмотрел меня с ног до головы, как племенную скотину. Как надоел мне за последнее время этот раздевающий взгляд, кто бы знал!

— Ладно, отведу. Но придется поработать.

— Как? – глупо спросила я, надеясь, что поняла его неправильно.

— Дура что ли?

Нет, все-таки правильно.

— Не могу.

— Это почему еще? – возмутился он.

— Неужели непонятно? У меня… это самое!

Под “этим самым” можно было понимать что угодно – от критических дней до сифилиса или СПИДа. Не знаю, что подумал он, но, почесав репу, пошел на компромисс:

— Тогда серьги давай!

Когда меня только привезли в отдел, сразу же изъяли из карманов деньги, сняли золотую цепочку (серебряную, с крестом, которая была под футболкой, не заметили), а вот серьги почему-то оставили. То ли тоже не заметили, то ли сочли дешевой бижутерией. Мне стало их жалко, прямо до слез, но делать было нечего.

На обратном пути из довольно-таки загаженного туалета я увидела, как двое милиционеров втаскивают в коридор хорошо одетого мужчину, который вырывается и орет во всю глотку:

— Требую адвоката! Не буду разговаривать без адвоката!

Один треснул мужика по шее и посоветовал заткнуться. Но другой возразил:

— Блин! Пусть звонит. Имеет право.

— Да какое там, твою мать, право! – возмутился второй. – Боевиков насмотрятся, потом права качают.

— Мало тебе с тем зубодером проблем было? – не сдавался первый, постарше и порассудительней. – Пусть звонит, тебе-то что?

Буркнув что-то нецензурное, второй повел задержанного к телефону.

— Ну, что встала? – Бугай толкнул меня в спину. – Пошла!

Вернувшись в камеру, я подергала за рукав Викторию Григорьевну:

— Вы не знаете, задержанный действительно может позвонить адвокату?

На этот раз она и глаза открывать не стала.

— Может. Если у него есть персональный адвокат. И если дежурный не пошлет в задницу.

Персонального адвоката у меня не было. Мне вообще было некуда звонить.

— А родным можно позвонить? – я снова дернула ее за рукав.

— Родным они должны звонить сами. Если захотят, конечно.

— А если я скажу, что адвокату, а позвоню домой?

— Да отстань ты, Бога ради! Не знаю!

Я послушно отстала и задумалась. Минут через десять в голову пришла совершенно абсурдная мысль. За следующие десять она на курьерской скорости миновала промежуточные стадии и из “бред” превратилась в “так и сделаю” Оставались детали. Плюс элементарное везение.

Телефон Герострата. Если он по-прежнему лежит у Антона в кабинете -  я ведь так и не забрала его себе. Если он включен. Если не села батарейка. Если остались деньги на счете. Если кто-то услышит звонок…

Когда я два раза включала телефон, в здании редакции и на Суздальском, на экране сначала высвечивался его федеральный номер. Жутко длинный, но до смешного простой – одни четверки и единицы. Наверно устроил себе по блату, как сотрудник. Только бы не перепутать. Если уж я так нужна Антону, пусть выручает меня отсюда. А там, если диска у Ладыниной нет, возможно, мне ничего и не грозит. Дальше – разберемся, лишь бы выбраться.

Я подошла к двери и снова стала колотить в нее ногой.

— Тебя что, прорвало? – рявкнул в окошко Бугай.

— Нет. Хочу позвонить адвокату.

— А пивца холодного не хочешь? Заткнись и хренди больше, пока не схлопотала.

— Слушай, ты! – медленно и надменно начала я, стараясь, чтобы не задрожал голос. – Я – двоюродная сестра Антона… (Как же его фамилия-то? Петя ведь говорил. Пере… Ах, да!) Пересветова. Если не знаешь, кто это, спроси у начальства. Если сейчас же не дашь мне позвонить адвокату, завтра у тебя будут такие неприятности…

Он захлопнул окошко и ушел, громко матерясь.

А что, если эта фамилия начальству ничего не скажет? Что они, обязаны знать всех банкиров подряд? Он сам сказал, что до олигарха ему далеко. Но минут через пять дверь с грохотом открылась.

— Выходи!

Втолкнув меня в крохотный кабинетик, Бугай махнул рукой в направлении телефона и плюхнулся на стул. Я подошла к пыльному столу, сняла трубку.

Господи, помоги!

Больше всего я боялась, что где-то после шестого гудка противный механический голос скажет, что абонент временно недоступен. Так частенько бывало в Сочи, когда я звонила на сотовый Мишке. Но гудки шли один за другим – десять, пятнадцать. Трубку никто не брал.

Гамовер (От game over – игра окончена — англ.), подумала я. И тут же услышала щелчок.

— Слушаю, — сказал Петя.

В этот момент я простила ему все на сто лет вперед.

— Петр Петрович, здравствуйте! Вас беспокоит Алла Валентиновна. Увалова.

— Алка, дрянь паршивая! Где ты? – заорал Петя, да так громко, что я испугалась, как бы не услышал Форменный Бугай.

— Петр Петрович, мне понадобятся ваши услуги. Как адвоката. Меня задержала милиция.

— Какой отдел?

Я спросила Бугая, он нехотя ответил.

— Потерпи час. Максимум полтора. Выезжаю. – Не удержавшись, Петя добавил: — Зараза!

Ну и пусть зараза! Я почти уже его любила.