Глава 27

Когда мы с Петей вышла на улицу, уже было светло. Он демонстративно не смотрел в мою сторону. Уж не знаю, как он там орудовал, но факт, что дверь камеры в очередной раз лязгнула и Форменный Бугай рявкнул:

— Увалова, на выход!

— Поспать не дадут! – проворчала Виктория Григорьевна, отворачиваясь к стенке.

Ни деньги, ни цепочку мне, разумеется, не вернули, но я махнула рукой: будем считать, что это плата за освобождение. Ужасно хотелось есть, пить и почему-то спать, как будто я не проспала полдня.

У кромки тротуара стоял хорошо знакомый серебристый “Ниссан”, без единого намека на былое кувыркание под откос. За рулем сидел не менее хорошо знакомый Мохноухий. Быстренько же они с машиной оправились.

Петя втолкнул меня на заднее сиденье, сам сел рядом.

— Поехали, Леня, — сказал он и повернулся ко мне вполоборота.

Некоторое время он рассматривал меня в упор с каким-то недоумевающим видом. Казалось, он думает о том, как такое недоразумение – то есть я – смогло появиться на свет.

— Знаешь, как говорят? – наконец спросил он, мягко и вкрадчиво. – Видал дураков, сам дурак, но такого… Вернее, такой… Ну скажи на милость, чмо болотное, зачем ты удрала? Кстати, у меня от таблеток твоих поганых башка трещала, думал, лопнет. Впрочем, шеф мне ее и без того чуть не откусил. Слышала бы ты, как он орал! Говори, зачем сбежала? – он основательно тряхнул меня за плечи.

— А то ты не знаешь! – буркнула я, отодвигаясь подальше.

— Представь себе, не знаю!

— Ой, да хватит из меня идиотку делать! – вконец обозлилась я. – Я и так… идиотка. У меня уже от вашей лапши уши, как у таксы. Нет, как у бассета – до земли. Скоро наступать буду. Просто книга рекордов Гиннеса.

— Знаешь что, — Петя тоже разозлился, — или прекрати разоряться, или я тебя сейчас обратно отвезу.

Я понимала, что никуда он, конечно, меня не отвезет, но на всякий случай примолкла. Петя больше не делал попыток постичь загадки моей психики. По радио передавали какой-то заунывный рэп, совершенно не подходящий для утреннего эфира, изредка прерываемый сонным голосом диджея. Наверно, парень просто записал свои выходы, забил в компьютер и спал себе спокойно на стульях или на кушетке. Я тоже начала дремать.

— Просыпайся, приехали, — Петя бесцеремонно дергал меня за рукав.

— Где это мы? – удивилась я, выглядывая в окно.

Похоже, в этой части города я никогда не была. Везде зелень, старые и новые дома вперемежку. К одному из них мы как раз подъехали. Не новодел, но и не антиквариат. Поперек арки – шлагбаум, рядом застекленная будка, в которой сидит камуфлированный сторож. За аркой просматривался невероятной чистоты и дизайна дворик с фонтанчиком. Какое-то новорусское поселение. Надо думать, здесь городские хоромы Антона.

— Тебе-то не все ли равно? – нелюбезно огрызнулся Петя, когда я повторила вопрос. – Или снова думаешь, как сбежать? По мне так иди-ка ты на фиг!

Да, похоже, здорово он на меня разозлился. Наверно, нагорело от Антона по первое число. Еще бы, как же он без меня диск получит, чем будет с Ладыниной меняться!

Наконец мы выбрались из машины. Подталкивая меня в спину, как злобный конвоир, Петя направлялся к крайнему подъезду. Достал из кармана связку ключей, вставил в магнитный замок черную палочку. Дверь щелкнула, и мы оказались в просторном холле.

Да, красиво жить не запретишь! Пол покрыт разноцветной плиткой, кругом цветы, на стене абстрактное панно. За стеклянной перегородкой на кушетке дремал благообразный старичок в бежевом пиджачке. Услышав звук открываемой двери и шаги, он вскочил, выглянул в окошко.

— Здравствуйте, Петр Петрович! – дедушка елейно улыбнулся и сделал “малый японский поклон”.

Петя кивнул в ответ и нажал кнопку лифта. Мелодично звякнув, двери открылись, и я ахнула. На полу – коврик, на стене – зеркало, а в углу – мягкий табурет. Наверно, днем там сидит какой-нибудь лифтер. Нечто подобное, хотя и попроще, я видела в одном буржуинском доме, куда приходила по делу. Там мне не позволили самой нажать на кнопку этажа, для этого имелась специальная девица с постно-пронырливым лицом. Наверно, все про всех знает, не хуже бабушек на лавочке, подумала я тогда.

Петя нажал на кнопку с номером 5. Лифт ехал медленно – не поднимался, а возносился, как католический хорал к сводам костела. С каждой секундой мешок сена внутри меня рос и становился все колючей.

Через несколько секунд мне предстояло встретиться с Антоном и проглотить это унижение.

Я столько лет терпела Мишкино заносчивое хамство. Столько лет терпела Корнилова – его собственнические (собака-на-сеневые) выходки, его равнодушие и потаскунство. Терпела, хотя было больно, стыдно и противно. Но вся эта боль была просто булавочными уколами по сравнению с тем, что приходилось испытывать сейчас. Я уже не думала о том, как вести себя в связи с дурацким детективом, но только о том, как казаться равнодушной.

Я просто сделаю вид, что ничего не было. Не было того вечера, не было никаких разговоров. И… ничего не было.

Лифт остановился, створки разъехались. Сердце билось так, что отдавало в кончики пальцев. Во рту пересохло, огромный деревянный язык царапал нёбо.

На площадке было всего две квартиры. Выбрав на связке один из ключей, Петя открыв правую дверь, обитую темно-вишневой кожей с бронзовыми гвоздиками. Я вошла вслед за ним и, вздрогнув от неожиданности, застыла на месте.

Антон сидел в кожаном кресле в углу просторного холла и смотрел на меня. Выглядел он далеко не лучшим образом. Яркий электрический свет и черная рубашка подчеркивали его бледность, под глазами залегла тень, лицо осунулось. При этом он был аккуратно причесан, а легкий запах одеколона я чувствовала, даже стоя у двери, — наверно, только что подбрился. Неужели в мою честь такие церемонии? Сердце сжалось еще сильнее – прямо в горошину.

— Проходи! Что встала-то?

Невесть как оказавшийся за спиной Петя подтолкнул меня так, что я, сделав по инерции несколько шагов, поскользнулась на хорошо натертом паркете и чуть не упала. Антон, вскочив с кресла, подхватил меня, но не удержался, и мы полетели на пол оба. Петя хрюкнул и уткнулся носом в светлый плащ, висевший на вешалке.

Драматическая сцена превратилась в фарс. Антон сидел на полу, привалившись спиной к креслу, а я каким-то непонятным образом очутилась у него на коленях, и не просто так, а поперек и лицом вниз – в позе, самой удобной для показательной порки. С трудом, как опрокинутый на спину жук, я повернулась, посмотрела на Антона…

И все мысли, которые грызли меня и которые грызла я, вдруг исчезли. Испарились, улетучились. Внутри стало вдруг торжественно и пустынно. И тихо, как перед ударом бури.

— Почему ты ушла? – прошептал Антон, прижимая меня к себе.

(Не надо, пожалуйста! Не надо!)

— Скажи, почему?

— Я слышала твой разговор с Ладыниной. По телефону. Случайно, — ответила я чуть не плача: ну почему этот миг, острый и мучительно сладостный, не мог продлить дольше, хоть на несколько секунд?

Антон отстранился от меня и посмотрел с недоумением.

— Мой разговор с Ладыниной? – переспросил он. – Но я с ней не разговаривал. С чего ты взяла?

Я увидела, как они с Петей переглянулись. Не как заговорщики, нет. Просто Антон вскинул брови, а Петя непонимающе выпятил нижнюю губу и пожал плечами.

— Ты разговаривал с кем-то по имени Лена и сказал, что она, то есть я, останусь здесь, то есть там. А еще, — я решила пойти до конца, будь что будет, — слышала, как ты сказал Пете, что собираешься ночевать у какой-то Маши, потому что соскучился. Ну… и вот.

А дальше начался цирк на палке. Антон закрыл лицо ладонями и сложился вдвое – я при этом оказалась на полу, пребольно ударившись локтем о кресло. Петя издавал какие-то нечеловеческие звуки: то фыркал, то всхлипывал, то подвывал. И только я сидела с миной оскорбленной добродетели.

— Не понимаю, что тут смешного, — сказала я, чем вызвала новый припадок хохота.

— Ну Алка, ну дура мохнатая! – стонал Петя. – Тебе в детстве никогда не говорили, что подслушивать некрасиво? Знаешь, как мой папа говорил? Женщина – существо вредное, но забавное.

— Алла, — Антон вытер навернувшиеся от смеха слезы и снова притянул меня к себе, несмотря на то, что я отчаянно отбивалась. – Это была не Ладынина. Лена, с которой я разговаривал, – моя жена. Бывшая. А Машка – дочь. Она живет с бабушкой, Лениной матерью.

Я молчала, втягивая свежий запах его одеколона. Все так просто? Неужели все так просто? Но почему тогда?..

— Петь, она не верит! Принеси мой паспорт, пожалуйста. В пиджаке.

Петя всхлипнул последний раз и принес откуда-то паспорт. Не новый, как у меня, а еще старый, советский. Антон встал, подал мне руку. Усевшись в кресло, я стала перелистывать страницы.

Так, Пересветов Антон Владимирович, 10 января 1966 года, Ленинград, русский, выдан… Это неинтересно. Ага, в 1984 году зарегистрирован брак с некой Кротовой Еленой Андреевной. Вот идиот, в восемнадцать лет женился. Совсем как я. Брак расторгнут в 1997 году. А вот и дочь Мария 1985 года рождения.

Я молча протянула ему паспорт.

— Убедилась? – спросил он, присаживаясь рядом на подлокотник.

— А почему тогда ты сказал: “Она останется здесь, пока я не получу сама знаешь что”? Кто “она”? И что получишь?

— И ты решила, что это о тебе? Что я собираюсь обменять тебя на диск? Так?

— Ну… да.

— Ленка уехала в Америку. На постоянное, так сказать, Эм Жо. И собирается забрать Машу. А та не хочет. И я, разумеется, не хочу. Лена – та еще штучка, кого угодно заболтает. Машке самой от нее не отбиться. А на меня где сядешь – там и слезешь. Вот я и не даю согласия. Машка ведь несовершеннолетняя. Пусть едет в гости, на учебу – как угодно, но только не совсем. И согласие на это я дам только тогда, когда получу нотариально заверенное обязательство не принуждать ее к переезду. И не продавать квартиру.

Вышел ежик из тумана, вынул пейджер из кармана… Нет, не совсем еще вышел, и тумана море, но это потом. А сейчас… Мне вдруг стало так легко, что снова захотелось плакать.

— Где мы только тебя не искали, — Антон взял мою руку, провел пальцами – от запястья до самых кончиков ногтей. Я посмотрела на свою распухшую от мыльной воды лапу с обломанными когтями и покраснела. – И в лесу, и на станции спрашивали. И водителей автобусов. Всех твоих знакомых перетрясли, даже сочинских.

— Зачем? – прошептала я, все еще боясь поверить, что дело не в диске.

— Глупая ты, — так же шепотом ответил Антон.

— Ну, я, пожалуй, пойду, — ухмыльнулся Петя.

— Куда? – спросили мы хором.

— Покопаемся с Леней в моторе. Что-то там стучит после полета в пропасть.

— Так ведь…

Но дверь уже хлопнула. Мы остались одни.

— Тактичный мальчик, — Антон встал, взял со столика пачку “Кэмела”, вытащил из кармана рубашки зажигалку. – Вот только к Машке моей клеится. Если что – убью.

— Ты, кажется, обещал ему что-то другое, — я засмеялась, но смех получился какой-то напряженный и тут же погас, только напряжение это было уже совсем другое — немного терпкое, похоже на молодое вино или на след, который оставляет в небе летящий самолет.

— Ну, тоже неплохо. Она у меня знаешь какая классная. Красивая. Маленькая, как ты. На будущий год школу заканчивает. Знаешь, — затянувшись всего пару раз, он бросил недокуренную сигарету в медную пепельницу-ракушку и снова села на подлокотник, — я в восемнадцать дурак дураком был.

— Я тоже.

— А Ленка – на два года старше. Бойкая, красивая. Море кавалеров. И, как говорится, вам смешно, а мне жениться. Честно говоря, до сих пор не знаю, мой ли это ребенок. Да какая разница! Переживал жутко, ужасно не хотел жениться – хоть вешайся. Казалось, жизнь кончилась. Но… как честный человек – вот оно, родительское воспитание, где выплыло. Нинка меня тогда утешала: ничего, вот родится девчонка, вырастет, будет ей лет пятнадцать-шестнадцать, а тебе – всего тридцать пять, самый расцвет. Пойдешь с ней под ручку, никто не подумает, что дочь, будут завидовать. И ведь точно. Взял ее тут на презентацию, кто не знал, обстрадались: какую себе Пересветов телку оторвал.

Так мы говорили о том, о сем, искоса поглядывая друг на друга. Словно договорились: понятно, к чему идет, но нельзя же вот так сразу. А почему, собственно, нельзя? Впрочем, этот первый момент всегда был для меня… особенным. Как будто броситься в полынью или спрыгнуть с парашютом. Или с “тарзанки”. Однажды один знакомый подбил меня на эту авантюру. Я стояла на вышке, смотрела на темную гладь пруда и никак не решалась сделать шаг. А потом – словно разорвала пластиковую обертку и влетела в новый мир. Тот же самый – но совсем другой. В нем солнце светило ярче, в нем звуки были отчетливей, в нем даже ветер был новым, свежим и совсем по-другому холодил разгоряченную кожу.

А еще мне было любопытно, получится ли все так же, как и раньше? Буду ли я смотреть на эротическую сцену со стороны, со шкафа или с люстры, вскользь отмечая негатив вроде потных подмышек или пятен на простыне? И останется ли потом легкое недоуменное послевкусие: и это все?

Нет, не может быть. Я чувствовала это. Все будет по-другому.

— О чем ты думаешь? – спросил Антон.

Я потянулась, перевернулась на спину и положила голову ему на плечо.

— Я думаю, что, если бы Андрей не потерял телефон…

— Я бы тебя все равно нашел. Никуда бы ты от меня не делась. Ты мне еще на фотографиях понравилась. А уж когда увидел, как ты на заборе висишь, ножками сучишь и пытаешься Петю разжалобить… Нет, думаю, моя будет, не сойти мне с этого места.

— Да ну тебя! – я шлепнула его по животу.

— Лупи, лупи, может, руку сломаешь.

Да, пресс у него очень даже ничего. Наверно, ходит в какой-нибудь фитнес-клуб. Даже этим он выгодно отличался от разжиревшего Герострата.

О Господи, неужели нельзя обойтись без сравнений?! Пусть даже все они в пользу Антона.

— А что касается “если бы”… Есть один старый, длинный грузинский тост. Кстати, вина не хочешь?

— Немного можно. Только не шампанского.

Антон встал, накинул махровый халат. Интересно, почему мне всегда казалось, что голый мужчина – зрелище малоэстетичное? Впрочем, наверно, смотря какой мужчина.

Я села, подоткнув подушку под спину, закрыла глаза и попыталась вспомнить тот миг, когда Вселенная вдруг взорвалась ослепительными искрами, а по телу разлилась звенящая слабость, мягкая и теплая, как сибирский кот…

— У меня есть белое рейнское, — Антон заглянул в комнату с бутылкой в руках. – Красное попроще, всего лишь “Монастырка”, но хорошая. Земляникой пахнет.

Я выбрала “Монастырскую избу”. Антон принес вазу с виноградом и лысыми персиками – нектаринами, большую шоколадку. Разлил вино в хрустальные бокалы. Один подал мне и снова забрался под одеяло.

— Жаль, что нельзя остаться здесь навсегда, — сказал он. – Ну так вот, тост. Однажды один горец нашел заблудившуюся лошадь и привел ее домой. “Надо же, — сказал сосед, — как хорошо, что ты наш лошадь”. “Я не знаю, хорошо это или плохо”, – ответил горец. Через некоторое время сын горца упал с лошади и стал калекой. “Надо же, — сказал сосед, значит, все-таки то, что ты нашел лошадь, было плохо”. “Я не знаю, хорошо это или плохо”, – снова ответил горец. Прошло время, началась война, все юноши из селения ушли воевать, и многие из них погибли, а сын горца остался дома. “Надо же, — сказал сосед, значит, все-таки то, что ты нашел лошадь, было хорошо”. “Я не знаю, хорошо это или плохо”, – в третий раз ответил горец. Прошло еще какое-то время, сын горца повздорил с соседом и убил его. И тогда все промолчали. Так выпьем за то, чтобы мы принимали все, что дает нам Господь, с благодарностью и без размышлений, хорошо это или плохо.

Он коснулся своим бокалом моего, и в воздухе повис тонкий нежный звон. Вино действительно пахло земляникой. Как хорошо! Или нет, благодарю тебя, Господи!

Я сидела, потягивала вино, и мне совершенно не хотелось думать о том, что будет дальше.

Внезапно откуда-то раздался Армстронг.

— Забыл выключить, — поморщился Антон. – Ну его к черту.

Но телефон и не думал умолкать. Антон встал, вытащил его из пиджака, посмотрел на дисплей.

— Что случилось? – голос его звучал встревоженно, и почему-то я вдруг забеспокоилась.

— Так… — он искоса посмотрел на меня. – Куда отвезли?.. Да подожди ты, не вопи. Дай подумать. Перезвоню.

Положив трубку на тумбочку, Антон сел на кровать и закусил костяшку большого пальца.

— Что-то случилось? – спросила я и подумала, что не представляю, как его называть. Если ласково. Антоша, Тоша – просто кошмар. Бывают такие имена, хоть плачь. Вот и мое тоже. Разве что Аллочка. Аля – так только Герострат меня называл.

Опять?!

— Корнилова твоего машина сбила, — хмуро сказал Антон.

— Как? – ахнула я.

— Вот так. Между прочим, недалеко от твоего дома. Да не волнуйся, жив, что ему сделается, — нотки ревности звучали вполне отчетливо. — Небольшое сотрясение мозга. На “скорой” в больницу отвезли. Правда, там его менты у палаты стерегут.

С досады я треснула кулаком по подушке. Идиот! Что он делал у моего дома? Хотел каким-то образом попасть в квартиру и поискать чертов диск? Может быть, он пришел к Динке, не зная, что она замешана в эту историю, попросил ключи? И что дальше?

— Скажи, — все так же хмуро спросил Антон, глядя исподлобья, как я обгрызаю кожу вокруг давно съеденного ногтя, — ты… все еще его любишь?

Я молчала. Вопрос меня ни капли не удивил. Но вот что на него ответить, я не знала. Наверно, пять минут назад, не задумываясь, сказала бы “нет”. А сейчас… Что бы я ни ответила, это было бы неправдой. Вернее, не совсем правдой.

— Значит, да, — вздохнул Антон.

— Нет! То есть… Ты не понимаешь! – я пыталась как-то выкрутиться, но выглядело это так жалко, что не стоило и начинать.

— Ну почему же. Столько лет…

— Послушай, не надо устраивать сцены у фонтана! – я потихоньку начала свирепеть. – Мне что, надо сделать вид, что я вообще его не знаю?

— И что ты предлагаешь? Может, поедешь в больницу навестить его?

— Ничего не предлагаю. И в больницу не поеду. И вообще, отстань!

Я натянула на голову одеяло и отвернулась к стене. Это было глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Как говорила бабушка, и снова здравствуйте!

Повисшее молчание давило, словно асфальтовый каток. Антон сидел спиной ко мне и постукивал пальцами по краю тумбочки, выбивая замысловатый ритм. Я повернулась и выглянула из-под одеяла. В этот момент он прекратил барабанить и хлопнул ладонью по тумбочке, словно принял какое-то решение. Быстро посмотрел на меня и взял телефон.

— Петя, поднимись минут через пять, — сказал он в трубку и повернулся ко мне: — Одевайся!