Глава 5

— Я в курсе большинства ваших работ, — просветила я мужчину, сцепив пальцы в замок, чтобы уж точно ничего не выдавало моего волнения. — С тех пор, как несколько лет назад увлеклась социологией, не пропустила кажется, ни одной, — он слегка приподнял брови, но считать себя польщенным не торопился. Это правильно, Мстислав Ярославович. — Так вот, я не то, чтобы не согласна с вашими взглядами, я считаю саму форму подачи материала пафосной, категоричной и совершенно лишенной обычной бытовой логики. Такое впечатление, что людей и их общество изучает инопланетянин, который со стороны усмотрел интересные закономерности, но ему совершенно наплевать, как его труды воспримет общественность…

Вот тут его брови взлетели почти на макушку, но скорее, от возмущения. Уверена, что многоуважаемому профессору Лыкову никогда никто ничего подобного не говорил. В потемневших до черноты глазах промелькнула такая ярость, что мне понадобилось все самообладание, чтобы не отшатнуться. Но даже так промелькнула мысль, что Мстислав Ярославович прекрасно видит, как мое сердце с размаху ухнуло вниз.

Понимая, что нарываюсь на нечто большее, чем выговор от администрации академии, я уставилась на профессора еще наглее. Сейчас было важно проверить возникшую у меня гипотезу о природе его предложения. Да, это могло недешево мне обойтись, но в конце концов, это не последняя работа во вселенной.

Зато если я права, и он проглотит мое почти откровенное хамство, можно будет со стопроцентной уверенностью говорить о том, что под договором должна стоять именно моя подпись. Почему? Думаю, Агриппина Павловна вполне сможет дать ответ на этот вопрос.

На то, чтобы взять себя в руки, Мстиславу Ярославовичу хватило пары секунд, а в его ответной усмешке проскользнуло что-то, слишком похожее на азарт:

— Вы меня раскусили, — спокойно закинул он ногу на ногу. — Теперь я должен вас убить. Или заключить такой договор, чтобы вы не проболтались никому и ни при каких обстоятельствах. Даже своей благодетельнице Агриппине Павловне Карпинской, которой я обещал беспристрастно рассмотреть вашу кандидатуру… Да-да, не удивляйтесь, главным вашим рекомендателем выступила заведующая золотым запасом Академии. Как думаете, она перенесет такой удар судьбы?

Тут уже брови на лоб поползли у меня, а мозг заработал еще быстрее. Очевидно, он сейчас врал — Агриппина явно была в более сильной позиции в диалоге о необходимости защиты! Но делал это так искусно, что не будь у меня дополнительных вводных, я бы поверила даже в то, что он вполне может меня убить… то есть, уничтожить физически.

— Удары судьбы переносить легче, если ты привык подтираться кактусом, — пробормотала я себе под нос, опустив глаза на свои пальцы и только сейчас заметив, как побелели стиснутые костяшки. — Поэтому не заблуждаюсь в чувствах Агриппины Павловны на мой счет.

Вот совсем незаметно, что ты нервничаешь, ага.

— Это вы зря, Марина Станиславовна, — Лыков неожиданно фыркнул. — Хранительница архивов крайне редко покидает свою вотчину, и еще реже у нее появляются протеже. Собственно, поэтому я заинтересовался вашей кандидатурой настолько, что продолжаю настаивать на вашем участии в моем проекте.

Вон как ты все вывернул! — с восхищением подумала я, едва не присвистнув вслух от такого уровня ораторского искусства. Мстислав Ярославович, конечно, пугал до чертиков своей непоследовательностью, не дающей просчитать его реакции, и какой-то непонятной скрытой силой. И даже инстинкт самосохранения на пару с интуицией, которым я привыкла доверять, в один голос твердили держаться от него подальше. При этом, будучи от природы человеком любопытным, но бессистемным, я стремилась узнать как можно больше интересных, правда, в большинстве своем, абсолютно бесполезных в обычной жизни вещей. Например, что скрывается за злой язвительной маской умного и очень интересного мужчины. Так что одной больше — одной меньше…

Я сделала глубокий вдох и, примирительно улыбнувшись, расцепила пальцы:

— Что ж, Мстислав Ярославович, думаю, мы оба с вами знаем, что добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом, — положив ладони на стол более свободно, открыто встретила его взгляд, — чем вы сейчас и воспользовались. Если вы настолько хорошо знаете Агриппину Павловну, думаю, для вас не секрет, сколь многим я ей обязана, поэтому будем считать, что мы договорились. С проектом договора я, как и обещала, вчера тщательно ознакомилась, передайте со своим помощником окончательный вариант, я его подпишу. Предлагаю, начать работу с подбора источников.

— Очень рад, что мы друг друга поняли, — кивнул Лыков, вставая со стула и не глядя передав его студенту, едва вошедшему в аудиторию.

Тот хотел что-то возразить, но быстро понял, насколько высокая честь ему перепала и торжественно понес ставить его на место. Следом за ним в аудиторию заглянула пара хихикающих девушек:

— Марина Станиславовна, уже можно заходить?

Я кивнула им, не сводя глаз с Мстислава Ярославовича, который продолжал стоять рядом, храня молчание.

— Есть еще что-то, что мне следует знать? — негромко уточнила я, искренне надеясь, что он не захочет поприсутствовать на еще одной моей лекции.

Сегодняшняя тема была одной из наиболее спорных, по которой я придерживалась кардинально противоположного мнения, нежели автор рекомендованного министерством образования учебника, о чем и собиралась сообщить студентам в самой язвительной форме. Но и у моей наглости все-таки был предел!

— Нет-нет, — холодно улыбнулся Лыков. — Я передам Агриппине Павловне список работ, которые вам стоит изучить в первую очередь — это поможет нам уравнять понятийный аппарат.

Я равнодушно кивнула, с чего-то начинать все равно нужно. Он направился к выходу из аудитории, но обернулся уже на пороге:

— И еще кое-что, — в голосе послышалось тщательно замаскированное злорадство. — У меня нет помощников, поэтому я рассчитываю на вас!

С этими словам он скрылся в коридоре, оставив за собой последнее слово. Вот г…к! — выругалась я про себя. — Девочку на побегушках нашел? Не угадали, Ваше Звездейшество! Рассчитываете на меня? Я помогу вам найти помощника!

После лекции я спустилась в таинственный цокольный этаж на этот раз целенаправленно. Благодаря необычайно точным инструкциям Катерины Валерьевны, сомнений, что я двигаюсь в нужном направлении, у меня не возникло. По крайней мере, если иметь ввиду высокие створчатые двери в конце коридора…

— Кать, а где здесь библиотека? — максимально беззаботно поинтересовалась я.

— Как⁈ Вы не знаете, что библиотеки здесь нет? — оторвался от своего компьютера доцент Ветров.

— Не знаю, — обворожительно улыбнулась я пожеванному жизнью ловеласу. — А что же здесь есть?

Он еще не пробовал в открытую подкатить ко мне, но масляные взгляды я считывала еще быстрее, чем научный интерес. Доцент был не намного меня старше, но относился к той категории ровесников, про которых думаешь: «да что ж вы старые такие⁈» Изрядно наметившееся брюшко и нездоровый цвет лица из последних сил ябедничали, что Валентин Петрович Ветров очень давно пренебрегал спортзалом, да и вообще физическими нагрузками. А вот в народных забавах, типа литрбола, принимал участие часто и с удовольствием.

— Здесь есть Архив! Хранилище бесценных сокровищ! Золотой запас знаний современной цивилизации!..

— И гарпия, которое это все охраняет, — хмыкнула лаборантка, обрывая патетические восклицания доцента.

Я невольно усмехнулась в ответ. Это определение как нельзя лучше подходило Агриппине Павловне, но ситуацию не проясняло.

— А попасть-то туда вообще можно? — на всякий случай уточнила я.

Мало ли, какие тут порядки, вдруг придется просить официальное разрешение у ректора или декана. Или у Карпинской лично, например…

— Можно, — загадочно протянул Валентин Петрович. — Но не нужно…

— Вам — возможно, — смерила я его скептическим взглядом. — А мою работу еще можно спасти.

Катерина хихикнула, покосившись на восхищенно присвистнувшего мужчину, и объяснила, как спуститься в столь тщательно охраняемые архивы.

Едва приоткрыв тяжелую дверь и вдохнув слегка затхлый библиотечный запах, я резко остановилась. Что-то было неуловимо знакомое и в тяжелых, бывших когда-то темно-бордовыми, бархатных портьерах, и в вытертом сотнями ног ковровой дорожке на полу, и в портретах отцов-основателей Академии на стенах. И даже в почти неуловимом аромате духов Агриппины Павловны… Я помотала головой. Память мало, что сохранила из моего дошкольного детства, но почему-то до текущего момента я не сомневалась, что неделю назад посетила это учебное заведение впервые.

Прямо передо мной высился монументальный ресепшн, явно старинный, но бережно отреставрированный и покрытый свежим лаком, а за ним простирался зал картотеки. Как пользоваться этим изобретением библиотекарского дела прошлого века, я представляла исключительно теоретически. Впрочем, как и где искать свою опекуншу. То, что ее телефон в рабочее время находился в бесшумном режиме, я выяснила почти сразу.

Что ж, поищем грозную хранительницу этого добра, так сказать, эмпирическим путем, ибо без нее я тут буду блуждать до конца жизни!

Я решительно вошла и осторожно прикрыла за собой дверь. Ковер скрадывал шаги, хотя таиться мне было не от кого, напротив — хотелось активно заявить о своем присутствии. Но не кричать же на всю библиотеку: «Эге-гей! Есть тут кто живой?» Тем более, что здесь мог быть и читальный зал, где сотрудники могли работать с материалами, не подлежащими выдаче на руки…

Бросив взгляд через ресепшн, я снова вздрогнула от внезапно накрывшего дежавю. Старинный телефонный аппарат с позолоченной трубкой и диском, лежащий рядом ежедневник в кожаном переплете и тяжёлая даже на вид перьевая ручка показались мне настолько знакомыми, что под ложечкой противно засосало. Куда меня занесло? Что со мной происходит? И почему это место кажется мне настолько знакомым? Почувствовав легкое головокружение, я коснулась гладкой поверхности дерева…

Несколько глубоких вдохов-выдохов и сжатые до впившихся в ладони ногтей кулаки немного помогли вернуть самообладание. Та-ак… Спокойно, Марина Станиславовна, без истерик. Давай рассуждать логически. Чем занималась Агриппина все эти годы — одному богу известно, так почему она не могла работать здесь и сорок лет назад? Могла. Тем более, если учесть то придыхание и пафос с которым говорил о ней Ветров… Такое отношение за год не воспитаешь, даже зная Агриппину Павловну.

Дышать стало легче, я отлепилась от ресепшена и направилась вглубь зала между стеллажами — должна же быть тут еще какая-нибудь дверь!..

Должна. И она была. Дверь в кабинет хранительницы архива, по бокам от которой шли ниши в стене с вазонами и скульптурами. И в одной из них было пусто.

Не из прохода, не из кабинета ее не было видно, но я точно знала, что это так. Потому что лично пряталась там тридцать шесть лет назад, с замиранием сердца вслушиваясь в гневное шипение женского голоса и лихорадочные оправдания мужского…

Еще один глубокий вдох и медленный-медленный выдох. Взрослые люди часто думают, что дети ничего не видят, не слышат и не понимают. И, конечно, ничего не вспомнят, когда вырастут. Это не так. Это самообман в чистом виде.

Мы все помним, особенно, если это значимые для нас взрослые люди. Или единственные близкие родственники, которые у нас остались.

* * *

Прятаться я не собиралась, так само получилось. Агриппина Павловна работала с документами, а я увлеченно рисовала женщину с крыльями и когтистыми лапами. Получалось откровенно так себе, но бабка, время от времени поглядывая на мои труды, одобрительно хмыкала. Неожиданно дверь распахнулась и в крошечный кабинетик влетел бледный и какой-то встревоженный Виктор Иванович.

Вот бывает же так, еще ничего не произошло, а тебе становится необъяснимо страшно. Как будто внутри обрывается, и ты знаешь заранее: кто-то умер. Или что-то закончилось. Что-то настолько важное, что уж лучше бы кто-то умер.

Вопреки моим предчувствиям, Агриппина спокойно подняла голову от журнала, в котором делала пометки, и улыбнулась деду. И было в этой улыбке и сожаление, и какая-то горечь, и принятие неизбежности происходящего.

— Мариночка, выйди в зал, но от кабинета не отходи, — бросила она, не сводя взгляда с мужа.

Не сказать, что я была такой уж послушной девочкой, но все еще придавленная странностью происходящего, выскользнула за дверь. Закрывая ее за собой ровно настолько, чтобы быть в курсе, о чем говорят взрослые, я услышала:

— Я все знаю, Агриппина, — резко бросил Виктор Иванович.

Я сразу представила, как он опирается руками о столешницу, нависая над Агриппиной Павловной, которая в этот момент еще сильнее расправляет спину и с презрительной усмешкой сощуривает глаза.

— М-да? Ну и сколько притоков у Дуная?

— Не ёрничай!

Похоже, дед не встревожен, а очень… зол? Да что там происходит⁈ Я приникла к оставленной щелке и затаила дыхание.

— Мне явился Мхефиаансиан!

— А сколько ты до этого выпил? — вопреки своему вопросу, Агриппина Павловна посерьезнела.

— Нисколько! Он предупредил, что ему нужен светоч этого мира, иначе он возьмется за старое, и начнет с меня. Как думаешь, с чего бы вдруг? — негромко поинтересовался Виктор Иванович.

— Вот темный ублюдок! Как медом ему тут намазано, — пробормотала бабка, с досадой хлопнув по столу.

— И я ему обещал его дать, — понизив голос почти до шепота, продолжил дед. — Потому что никому из них тут не место, пусть убираются в свою преисподнюю, слышишь⁈

Что такое преисподняя я не знала, но от одного слова веяло какой-то жутью.

— Витя, ты спятил⁈ — рявкнула бабка, как будто становясь крупнее, и на какой-то момент мне показалось, что за ее спиной вот-вот расправятся крылья. — Может и мне туда отправиться предложишь?

Виктор Иванович нервно сглотнул, но не отступил. Так и стоял, опустив голову и буравя взглядом длинные суставчатые пальцы жены, на которых красовались кольца, на мой взгляд, просто невероятной, сказочной красоты.

— Я… я не это имел ввиду, и ты прекрасно это знаешь, — пробормотал он. — Я поклялся сделать все, чтобы он оставил нас в покое.

Агриппина Павловна ругалась очень долго. Я не знала и половины слов, которые она употребляла, а вот дед, судя по становящейся красной над белоснежным воротником рубашки шее, был как раз прекрасно осведомлен об их значении. И то ли не одобрял их употребления, то ли не ожидал от Агриппины такой информированности в этом вопросе.

— Этот старый м…к может делать что угодно и с кем угодно, но ее он не получит! — в конце своей речи припечатала она.

— Вот как? Между прочим, твой муж, Агриппина, всего лишь старый человек, — едва сдерживая ярость, тихо проговорил Виктор Иванович, тяжело опускаясь на мой стул. — Который всю жизнь двигал вперед науку этой страны, и честно заслужил внимание блистательной вдовы чиновника средней руки и свое ректорское кресло. Я хочу дожить свою жизнь в мире и согласии с тобой, с собой и своим банковским счетом! И у меня совершенно нет желания стать неизвестно чьей жертвой. Поэтому…

— Тебе будет легче, если это буду я? — от голоса Агриппины у меня по спине продрал мороз.

И кажется, не у одной меня — Виктор Иванович резко подскочил с места и попятился к выходу. Бабка неспеша выпрямилась и вышла из-за стола. В своем длинном темно-синем шерстяном платье с белым глухим воротником под горло и длинными жемчужными серьгами, она казалась еще выше и величественнее. Неторопливость и какая-то текучесть ее движений завораживали, но когда дверь, в которую не очень удачно вписался дед, едва не заехала мне по лбу, я мгновенно пришла в себя. Размышлять было некогда и я рванула вдоль стены на поиски укрытия…

Секунду спустя, из кабинета хранительницы архивов Академии спиной вперед почти вывалился ректор. Агриппина Павловна вышла следом:

— Раз ты такой умный, Витя, — хищно оскалившись, проговорила она, — скажи мне, когда ты совершил ошибку?

— Надо подумать, — грустно усмехнулся он, как будто смирившись с судьбой.

— Не пугай меня, тебе уже нечем думать, — насмешка на лице Агриппины сменилась злой гримасой, как будто она разглядела что-то очень неприятное на лице мужа. — Она моя, Мхефиаансиан ничего не получит!

— Ты же сама ее украла, — насмешливо напомнил Виктор Иванович.

— У меня работа такая, — не смутилась женщина. — А вот тебе уже не поможешь — клятву ты принес по всем правилам…

— И что же ты сделаешь? Поступишь, как с остальными?

— Нет, Витя, — тембр голоса Агриппины стал каким-то странным. — С тобой я сначала разведусь. Мне еще жить в этом мире, долго и счастливо. Мне и Маришке…