Глава 17

Пообещав людям, что толпились у калитки, что всех приму, я зашел домой, чтобы умыться и переодеться. Недовольный Ерофей угрюмо взглянул на меня.

— Ты где так долго был? Уже слухи начали ходить, будто убили тебя.

— Ходил на Кайскую сопку.

— Зачем? — удивился он. — Какого лешего ты там потерял?

— Разобрался с убийцей, который там обитал.

— Как это «разобрался»? — нахмурил он брови и еле слышно спросил: — Убил, что ли?

— Так и есть. Убил.

Я стянул сапоги, вытащил из сундука чистую одежду, прихватил полотенце и двинулся к выходу, намереваясь помыться в бане, которую Семен растопил к моему возвращению, но Ерофей преградил мне путь.

— Погоди-ка, а если власти про это прознают? На каторгу отправят.

— Нет, не отправят. Наоборот, наградят. Я уже был в управе и обо всем рассказал.

— Не верится как-то. Брешешь поди.

— Вот увидите, — я обошел его, вышел на улицу и двинулся к бане.

Банька наша топилась по-черному, то есть дым выходил из двери и небольшого отверстия в стене, а не через дымоход, поэтому все стены и потолок густо покрывала сажа, отчего баня стала черной.

Как только зашел в предбанник, первым делом вдохнул терпко-смолистый запах, пропитавший все вокруг. Быстро сбросив грязную одежду, зашел в баню. Ощущение, будто переместился в знойную пустыню, которая пролегала на западе моей прошлой империи. Горячий сухой воздух обволакивал, словно пуховое одеяло.

Опустившись на прогретую обжигающую лавку, закрыл глаза и дал себе время, чтобы насладиться этими необычными ощущениями. Дыхание стало ровным и глубоким, натруженные мышцы расслабились, мысли, что роились в голове, испарились. Я просто сидел в горячей бане и глубоко дышал.

Только когда по спине побежали мурашки, что означало, что мое тело прогрелось, я набрал в таз холодной воды из чугунного котла, добавил кипящей воды с печи и начал мыться. Новое душистое мыло, которое подготовил Семен, приятно пахло чем-то цветочным и давало густую пену. Я намылился с ног до головы два раза, затем облился теплой водой, а потом холодной.

Однако и на этот раз я был недоволен. Мне до сих пор казалось, будто от меня пахнет разложившимися телами, что лежали в пещере. Думаю, этот запах еще долго будет преследовать меня.

Я занес из предбанника березовый веник, замочил его в горячей воде и начал растираться. Тер тщательно, поэтому вскоре был красным, как рак в кипятке. Еще раз облившись холодной водой, вышел в предбанник и, приоткрыв день, опустился на лавку.

Прохладный вечерний ветерок приятно обдувал разгоряченное тело. Я подумал о том, что неплохо было бы сейчас выпить кружечку холодного сладкого кваса, какой продают недалеко от библиотеки. Кстати, к учебе надо вернуться. Все-таки я не буду отступать от своего намерения получить медицинское образование.

— Где ваш духогляд? Уже третий день сюда прихожу! — послышался разгневанный мужской голос, доносящийся со стороны дома.

— Сейчас примет. Не надо так нервничать, — попытался успокоить его Ерофей.

— Пусть выходит! У меня батя умирает, а он отсиживается! Эй, знахарь, выходи! Человек умирает, а тебе и дела нет!

Я наскоро оделся и вышел из бани.

— Здесь я, — подал голос, обращая на себя внимание крепкого мужчины лет сорока.

Он был одет как кузнец: кожаный фартук, прожженный местами, рукава простой рубахи закатаны до локтя, высокие стоптанные сапоги тоже в дырах от горячего металла.

— Что у вас случилось? — я подошел к нему, вытирая волосы полотенцем.

— А-а, вот ты где, — обрадовался он, но тут же смутился. — Ты уж прости, что так грубо звал тебя. Боюсь, как бы не помер старик. Болеет сильно.

— Привели? — уточнил я и повесил полотенце на веревку, на которой Семен обычно сушил стиранное белье.

— Нет, не привел. Лежачий он, не встает совсем. Сначала сильно хромал, а сейчас и вовсе ступить не может. Еле-еле по стеночке ходит.

— С чего вы взяли, что он помрет? — деловито спросил Ерофей. — От болезней суставов еще никто не умирал.

— Так ведь кушать перестал. Приходится насильно поить бульонами, чтобы совсем не обессилел. Как думаете, что это может быть? — вопрос он адресовал мне, что явно задело Ерофея, который продолжал строить из себя лекаря.

— Не знаю. Надо смотреть.

— Ну пошли тогда, — кивнул он, и мы двинулись к калитке, где продолжали стоять люди. — Он ведь сам меня к тебе отправил. Говорит, слышал, что хороший знахарь в городе появился. Сам я про тебя в «Вестнике» прочел.

Мы вышли за ворота и двинулись вниз по дороге.

— Где живете? — спросил я.

— Так возле кузницы и живем. Дом и кузницу батя сам построил. Сильный был, да весь высох. Теперь и не скажешь, что первым силачом в городе был и всегда в кулачных боях побеждал. Отощал совсем: кожа да кости.

Мы быстро шли по темной улице, обходя припозднившихся прохожих и сторонясь скачущих всадников. Каменная кузница находилась в самом конце длинной улицы. Дверь была настежь открыта, и из здания доносились звуки ударов молотом, скрежет, выкрики и шум горна. Похоже, у кузнеца работает целая команда.

Сразу за кузницей начиналась огороженная территория, в центре которой высился двухэтажный добротный дом, сделанный из толстых бревен многовековой лиственницы. Хорошо живет кузнец, что не удивительно, ведь без него никуда.

Когда зашли в ворота, нам навстречу выбежали два мальчика-близнеца лет десяти.

— Это и есть тот духогляд? — шепотом спросил один из них, торопливо двигаясь рядом с отцом, который шел большими шагами, размашисто махая руками.

— Не мешайся под ногами. Иди матери помогай, — отмахнулся он от него.

Когда приблизились к дому, мужчина прошел мимо крыльца и двинулся в полутьму двора.

— Куда мы идем? — насторожился я.

После того недоумка, который напал на меня со спины, я решил, что следует быть осторожнее, ведь никогда не можешь быть уверен в истинных намерениях чужих людей. Вдруг этот кузнец тоже на меня «зуб точит», поэтому привел сюда, выдумав историю про больного отца.

— Батя отдельно живет. Уже месяца два как попросился жить в зимней кухне. Детишки шумят, отдыхать мешают, — пояснил он и, вскинув руку, указал на небольшое здание, которое вначале я принял за баню.

В маленьком окошке горел слабый желтый свет.

По каменной дорожке мы дошли до зимней кухни и зашли внутрь. В помещении царила полутьма, едва освещенная тусклым светом старой, покрытой копотью масляной лампы.

В воздухе чувствовался тяжелый, застойный, слегка сладковатый запах, который всегда сопровождает стариков. К нему примешивалась смесь несвежего белья, легкой сырости и едва уловимый аромат сушеных трав.

Оглядевшись, я заметил, что комната просто и скромно обставлена: низкая кровать, стол со скамьей, цветастые застиранные занавески. В углу — большая печь, а рядом — открытые полки, заставленные различной посудой.

У окна, привалившись к стене, сидел пожилой мужчина с седыми волосами и с изборожденным морщинами лицом. Он безучастно смотрел перед собой и перебирал руками какую-то тряпку.

— Батя, я знахаря привел, про которого ты мне говорил. Он тебя вылечит, — кузнец подошел и прикоснулся к плечу старика.

— Привел? — сипло переспросил он, оживился и, заметив меня, с облегчением выдохнул. — Вот и хорошо. А теперь иди.

— Куда? — нахмурил брови кузнец.

— Куда хочешь, но чтоб духу твоего здесь не было. Ничего подслушивать, — в голосе старика появились стальные нотки, а в глазах решимость.

Он явно властный человек, который привык управлять людьми.

— Как скажешь, — разочарованно выдохнув, кузнец развернулся и, проходя мимо меня, шепнул: — я за дверь.

Я кивнул и приблизился к старику.

— На что жалуетесь?

— Погоди, — вполголоса сказал он, следя за сыном.

Только когда тот вышел и плотно закрыл за собой дверь, старик поманил меня пальцем и еле слышно проговорил:

— Мне нужно сбежать отсюда. Помоги, а?

— Зачем? — удивился я и пристальнее вгляделся в его лицо, но не увидел признаков сумасшествия. Взгляд ясный, умный.

— Они отравить меня хотят. Мешаю я им.

— Кому?

— Сыну с невесткой.

— С чего вы взяли?

Мне даже на мгновение показалось, что он шутит, но старик говорил более чем убедительно.

— Плохо мне после их стряпни, — он приложил руку к животу и поморщился. — Где-то пару месяцев назад невестка попросила разрешения мою конюшню с амбарами продать. Видите ли, им денег не хватает. Я отказал. Во-первых, не затем я столько лет работал и эту конюшню с амбарами покупал, чтобы по их желанию продавать. А во-вторых, я это имущество внукам своим оставить хочу. Ведь сам все нажил, своим тяжелым трудом. Сыну вон кузницу отдал, так еле-еле концы с концами сводит, потому как идиотов нанял, которые только материал портят, и толку от них нет. Сам тоже не большого ума. А женушка его очень на всякие богатства падкая. То платья из столицы закажет, то золотом обвешается, то ковры меняет, как мужнины портки. В общем, встал я им поперек горла, потому и хотят убрать со своей дороги, — выдал он длинную тираду.

— Хм… Почему же вы в городскую управу не пошли? Или в жандармерию? Я-то здесь причем? — удивился я.

— Так они меня никуда не отпускают, — еще тише сказал он и покосился в сторону двери.

— С чего вы взяли, что они вас травят?

— Как поем — так и выворачивает наизнанку. Никогда животом не страдал, а сейчас так и режет все внутри. Иногда аж до слез мучаюсь.

— Раздевайтесь, я вас осмотрю. Вполне возможно, что вы подхватили какую-то болезнь, поэтому выворачивает.

— Не прав ты, знахарь. Я вот что нашел, когда в дом заходил, — он протянул мне ту самую тряпку, что держал в руках.

— Что это? — не понял я.

— А ты понюхай.

Я взял тряпку, которая оказалась носовым платком, и поднес к носу. Запах был знакомый, но сначала никак не мог понять, чем пахнет. Подсказал сам старик.

— Орехи чувствуешь?

— Чувствую, — признался я. Точно! Пахнет как ореховая паста, которая продается в лавке со сладостями. — И что из этого? Что это значит?

— Ты же знахарь — должен знать, — удивленно поднял он кустистые брови. — Яд это. Крыс мы им травили.

— Все равно не понимаю, почему вы решили, что вас травят? — признался я и вернул ему тряпку.

— Я собственными глазами видел, как невестка этой тряпкой трясла над моей тарелкой. Видимо, остатки яда вытряхивала.

Старик говорил убедительно, но я решил не торопиться с выводами.

— Хорошо, с этим разберемся. Раздевайтесь, я вас осмотрю.

Старик убрал носовой платок в карман, снял штаны, стянул через голову большую не по размеру рубашку и остался в одних портках. Я переключил зрение и увидел на животе прямо под ребрами небольшую тягучую зеленую жижу — отравление. Похоже, старик прав и его в самом деле травят в собственном доме. Однако ему я об этом пока не сказал. Надо подумать, что делать дальше.

Прямо на животе нарисовал руну «Исцеления», а следом ту самую руну, которая помогла спасти девушку, отравленную в театре.

— О, живот крутить перестало, — обрадовался он. — Не зря про тебя столько хорошего говорят — настоящий знахарь.

— Не хочу вас здесь оставлять. Чувствую, до добра не дойдет. Давайте скажем, что для лечения нужно время, и я вас к себе в дом заберу. А там уж и решим, как быть дальше, — предложил я.

— Ах ты мой мальчик, — старик расчувствовался и приобнял меня. — Спасибо, я так и знал, что ты — мое спасение.

— Одевайтесь, а я пока позову вашего сына, — старик довольно бодро начал одеваться и вообще расцвел. Нет, так не годится. Наша уловка может не пройти. — При сыне изображайте из себя больного. Мы должны убедить его, что для лечения нужно время.

— Понял, — он тут же схватился за живот и согнулся, а на лице изобразил нестерпимые муки.

— Отлично. Даже я бы поверил, — улыбнулся я, подошел к двери и настежь распахнул ее.

Кузнец стоял неподалеку и вздрогнул от неожиданности.

— Ну что? — обеспокоенно спросил он.

— Ваш отец серьезно болен. Мне нужно время, чтобы вылечить его, поэтому забираю с собой, — сухо сказал я.

Убедившись в том, что старика травят, я начал подозревать всех, в том числе его сына.

— Забираешь? Куда? — не понял он и заглянул внутрь помещения, где крючился от вымышленной боли его отец.

— В свой дом. Не волнуйтесь. Это займет несколько дней.

— Ну не знаю, — с сомнением протянул он. — Как же я его без присмотра оставлю? Кто за ним ухаживать будет?

— Мы и будем ухаживать.

— Если он согласен…

— Конечно, согласен! — выкрикнул старик. — Что ж мне помирать, по-твоему, уже пора? Не хочешь, чтобы батя твой еще пожил?

— Как это «не хочу»? Хочу! — возмутился кузнец, и выглядело это очень даже убедительно. Может, он здесь ни при чем и виновата только его жена? Я уже встречал здесь одну ушлую бабенку, которая пыталась рассорить сына с отцом из-за наследства.

— Раз хочешь — запрягай Рыжуху и вези в дом знахаря, — голос старика снова переменился и стал твердым и властным.

— Хорошо, раз ты так решил, — развел он руками и двинулся в сторону темных силуэтов хозяйственных построек.

Вскоре мы уже сидели в довольно дорогом мягком экипаже. Сам кузнец управлял лошадью и бросал на отца обеспокоенный взгляд.

— Может, тебе вещей каких привезти? — спросил он, когда помог отцу выбраться из экипажа у калитки нашего дома.

— Вези, конечно. Но не сегодня. Я устал, спать лягу. Все нутро так и горит. Будто пожар внутри, — пожаловался он и внимательно посмотрел на реакцию сына. Кузнец сокрушенно покачал головой и обратился ко мне:

— Ну ты уж постарайся. Вылечи батю.

— Постараюсь, — кивнул я, взял старика под руку и повел в сторону дома.

Кузнец посмотрел нам вслед и уехал.

Когда Ерофей узнал, что у нас новый постоялец, хмуро взглянул на старика и сказал:

— Дорого вам это обойдется. Еще такого не было, чтобы мы больных у себя жить оставляли. Опять же лишний рот.

— Об этом не беспокойся. Сынок мой за все заплатит, — ответил старик, подтянул к себе тарелку с тушеным мясом, которое только что разложил по тарелкам Семен, и с аппетитом приступил к трапезе. Я же продолжил принимать людей, которые до сих пор стояли у забора и ждали моего возвращения.

Только после полуночи я отпустил последнего больного, у которого загноилась рана на ноге, и опустился за стол. Семен вернулся домой, Ерофей уже спал, а старик, который представился Никанором Евгеньевичем, сам вскипятил чайник, затопив на улице старую чугунную печку, и предложил мне отдохнуть и перекусить.

— Что дальше будем делать? Я в этом деле только на тебя полагаюсь, — прошептал он, наклонившись ко мне через стол, чтобы лекарь не услышал.

— Пока не знаю, — задумчиво проговорил я и отхлебнул горячий свежезаваренный чай. — Вы точно уверены, что невестка что-то вытряхивала из носового платка вам в тарелку?

— Ну, — замялся он. — Уверен — не уверен, но платок этот часто в ее руках видел. Может, просто над тарелкой пронесла, а может, чего-то и вытряхнула.

— Зачем вашим родным травить вас? — я подтянул к себе плошку и зачерпнул маленькой ложкой густой ароматный мед.

Приятная сладость разлилась во рту.

— Из-за денег, — удивленно уставился он на меня. — Неужели непонятно? Ведь все, что есть — кузница, участок, дом, конюшня с породистыми жеребцами, амбары у причала для торговцев — все мне принадлежит. Я ведь еще никакого завещания не написал. Если помру — единственному сыну имущество достанется.

— Хм… А сейчас они вашими деньгами не пользуются?

— Как же не пользуются, если только на них и живут? — развел он руками. — Других денег у них нет. Скакунов у нас покупают, амбары в аренду берут, кузница день и ночь работает.

— Тогда зачем им вас убивать, если они и так всем пользуются? — продолжал допытываться я, не забывая пить чай с медом.

— Я им поперек горла, — он сделал пальцы вилкой и приложил к своей шее. — Они ведь обязаны у меня спрашивать, прежде чем что-то делать. Видимо, не хотят больше от меня зависеть. Самим хочется управлять моим хозяйством.

— Не знаю, — мотнул я головой. — Странно все это… Сын очень переживает за вас. Лично я ему верю.

— Переживает, говоришь? — поджал губы Никанор Евгеньевич. — Может, он здесь ни при чем и это невестка воду мутит?

— Не знаю, надо подумать.

Старика травили — я это явственно увидел, когда его осматривал. Правда, отправление было незначительное. Живот болел, но дальше этого не пошло. Либо с дозировкой ошиблись, либо убивать не хотели. Либо… В общем, надо подумать.

Я постелил ему там, где спала Алевтина. Старик поворчал, ведь это была не кровать вовсе, а старая широкая лавка, но выбора у него было не так уж и много, поэтому, кое-как разместившись, он вскоре заснул. Я же прошел в приемную, раскрыл занавески и впустил в комнату лунный свет. Он всегда действовал на меня одновременно завораживающе и успокаивающе.

В первый раз за долгое время я не чувствовал усталости после лечения больных. Энергетический потенциал стал намного больше, чем был, поэтому сегодня я вобрал в себя почти все ослепительные шары, что летели в награду. К тому же мог сразу несколько рун использовать почти на каждом, избавляя не только от болезни, но и от бородавок, шрамов, кожных болячек и даже вшей и чесотки. Лечение стало более эффективным, что меня самого очень радовало. Не зря я потратил столько времени и сил на борьбу с кайским чудищем.

На следующее утро Семен прибежал, когда мы еще спали. Не достучавшись до нас по двери, он постучал в мое окно.

— Ты чего так рано? — сонно спросил я, отодвинув задвижку и открыв перед ним дверь.

— Не смог удержаться, — взволнованно проговорил он.

— Что-то случилось? — вмиг напрягся я.

— Да! Фекла приперлась вчера вечером и до самого утра у калитки простояла. Мы с батей думали, что сама уйдет, но она, настырная, так и стояла, когда мы проснулись. Поэтому бате пришлось выйти и прогнать ее, пока соседи не проснулись.

— Зачем? — не понял я и потер сонные глаза.

— Чтобы глаза людям не мозолила. Что она стоит как истукан у нашего забора? — возмутился он.

— Нет, я спрашиваю, зачем она стояла?

— Просила простить и снова жить как раньше. Ну и дура! — всплеснул он руками. — Видите ли, дружок ее бросил, как узнал, что она больше денег не будет приносить. Работать эта вертихвостка не приучена, вот и явилась к нам. Давайте, мол, снова жить одной семьей. Я, говорит, вас полюбила как родных. Скучаю, жить без вас не могу. Тьфу на нее! — Семен начал греметь посудой.

— А отец что? — заинтересовался я.

— Ничего. Сказал, чтобы все украденное из дома вернула — тогда и поговорим. А как она вернет, если своему любовнику все отнесла? И мамкины украшения, и серебро, и еще много чего ценного. Должна бате в ножки кланяться за то, что не заявил на нее в управу.

— Это верно. Но… куда же она пойдет? — задумчиво спросил я и зачерпнул кружкой воды из ведра.

Семен ошарашенно вытаращился меня и еле слышно проговорил:

— Только не говори, что ты ее сюда приведешь.

— Нет, конечно. Просто интересно, — отмахнулся я.

— Фух-х-х, ну и напугал ты меня, — он с облегчением выдохнул и приложил руку к груди. — Ты, конечно, хлебосольный и жалостливый, но не до такой же степени.

— Это верно, — улыбнулся я и поздоровался с Никанором Евгеньевичем, показавшимся из спальни. — Доброе утро. Как спалось?

— Доброе-доброе. Даже не припомню, когда так хорошо спал, — он пригладил волосы и подошел к умывальнику в углу кухни.

Умывшись, он подсел к столу напротив меня.

— Я вот тут подумал… А что если меня никто не травил, а я сам по ошибке что-то не то съел?

— По ошибке? А такое возможно? — удивился я.

— Кто ж знает? Может, отраву для крыс приготовили, а я ненароком перепутал и съел, — пожал он плечами.

Я понимал, что старику трудно дается мысль о том, что его родные намеренно его травили, но в предположение, что он нечаянно съел отраву, я не верил. Старик в своем уме, поэтому… Тут мне пришло в голову, что он сам себя травил. А что, очень даже может быть. Правда, мотивы пока не ясны. Может, ему внимания не хватает?

— Слушай, Степа, а может, это кто-то из работников? Я ведь строгий хозяин и не раз розгами наказывал, — продолжал рассуждать старик. — Прохора раза три самолично плетью бил за то, что тот жеребенка уморил. Может, он, а? Или Савелий. Я его на три месяца на минимальное жалованье поставил за то, что шпагу дорогую испоганил.

Старик говорил и говорил. Судя по его предположениям, врагов у него хватало. Ну что ж, придется всерьез взяться за это дело. Мне самому стало интересно докопаться до истины.