Глава 20

Когда зашел в дом, Назар и Ерофей вмиг замолчали и выжидательно уставились на меня.

— А вот и духогляд. Здравствуй! Как жизнь молодая? — Назар встал из-за стола и протянул мне руку, Ерофей же уткнулся в тарелку с плавающими в маринаде грибами.

— Вам пора идти. Сейчас больной придет, — ответил я, не здороваясь и игнорируя протянутую руку.

— Ты чего такой суровый? Случилось что? — напрягся Назар.

Он был не так пьян, как Ерофей, и явно понял, что я услышал их разговор.

— Ничего не случилось. Просто сейчас не время для гостей. Не хотелось бы мне, чтобы в доме пахло перегаром, когда люди сюда придут, — сухо ответил я.

— Какие люди? Вечереет уже, — он выглянул в окно.

— Никто не болеет по расписанию, — я подошел к двери и демонстративно открыл ее настежь. — Прошу на выход.

Назар еще сильнее напрягся и метнул настороженный взгляд на Ерофея, но лекаря совсем развезло, поэтому он не обратил на него внимания и продолжил ловить вилкой разбегающиеся опята.

— Ну ладно, как скажешь. Вы здесь хозяева, — пожал плечами Назар и, прежде чем пойти к двери, шепнул Ерофею: — будь осторожен. Завтра навещу.

Ерофей лишь отмахнулся и ответил что-то невразумительное.

Назар вышел из дома и, напоследок бросив на меня взгляд, в котором читался страх, торопливо двинулся к дороге и вскоре скрылся за домами.

— Теперь нам никто не помешает, — сказал я, запер дверь на засов и начал закрывать занавески на окнах, чтобы никто не подсматривал.

Ерофей, видимо, был не настолько пьян, чтобы ничего не понимать, поэтому поднял на меня остекленевшие пьяные глаза.

— Ты чего удумал?

— Сейчас обо всем узнаешь, — задернув занавески в спальне, вернулся на кухню и двинулся к нему.

Ерофей схватил плошку с грибами и запустил в меня, а сам нетвердой походкой ломанулся к двери, сшибая на бегу лавки и толкнув стол, отчего часть посуды звонко попадала на пол. Я отбил плошку, в два шага догнал его, схватил за шкирку и отбросил от двери.

— Никуда ты не уйдешь, пока я не разрешу, — процедил я сквозь зубы.

— Ах ты, щенок! Угрожать мне вздумал? Совсем ополоумел? Ты хоть думай, на кого руку поднимаешь, подонок! — заорал он, раскрасневшись и брызжа слюной.

— Заткнись, — спокойным голосом сказал я и двинулся к нему. — Сейчас ты мне все расскажешь: как родители мои умерли и как я у тебя очутился.

Ерофей испуганно вытаращился на меня и замер на мгновение, а потом со всех ног бросился к двери, опустив голову, чтобы протаранить меня, но я ожидал чего-то подобного, поэтому сам ушел в сторону, а ему подставил подножку.

— Ах ты сволочь! — заорал он, когда грузно свалился на пол, а я сверху навалился на него.

Прижав его коленом к полу, заломил руки назад и крепко замотал своим же поясом. Затем нарисовал на шее руны «Правды» и «Чистоты».

— Вот теперь поговорим, — я поднялся на ноги, поставил рядом перевернутую лавку и опустился на нее.

Ерофей остался на полу. Кряхтя и матерясь, он пытался подняться, но сумел лишь перевернуться на спину и, толкаясь ногами, добраться до стены. Хмель почти весь выветрился, и взгляд его стал ясным благодаря руне “Чистоты”.

— А теперь расскажи-ка мне всю правду о том, как я попал к тебе и что стало с моими родителями.

— Ездил я к Устиновым за настойками, которыми те славились на всю округу, — начал он говорить, и его глаза ошарашенно расширились. Правда выходила из него помимо воли. Он был бы рад остановить словесный поток, но это не в его власти. Руна гораздо сильнее человеческих желаний. — Настойки, что готовила твоя мать, помогали мне лечить больных. Покупал я их у нее почти за бесценок, а продавал втридорога и всем говорил, что сам их делал. А потом узнал, что их сын, то есть ты, родился духоглядом. Тебе передались способности твоего прадеда, а родители твои духоглядами не были. Я сразу понял, что ты — золотая жила, на которой можно хорошо заработать.

Ерофей силился встать, но без рук, связанных сзади, у него это не получалось. За последнее время от хорошей жизни он зажирел и обрюзг.

— Дальше, — поторопил я его.

— Начал к Устиновым часто ездить. Гостинцы привозил, угощал, а сам ждал, когда ты подрастешь, чтобы не надо было с тобой нянчиться. Когда шесть лет тебе исполнилось, решил, что уже пора, и привез твоим родителям в подарок сливовое вино, в котороеый яд подмешал. Обоим стало плохо, но отец твой — крепкий мужик, никак не хотел помирать, поэтому пришлось его молотом добить. Сначала хотел оставить трупы, чтобы, если кто-то решит проверить, убедился бы, что они отравились, но после того, как я твоему бате голову молотом размозжил, пришлось обоих похоронить. Тебя забрал с собой и в деревне всем сказал, что нашел Устиновых уже мертвыми, поэтому похоронил по совести, а тебя, сиротку, себе забрал.

По мере его рассказа в моей памяти всплывали воспоминания. Я увидел, как иду рядом со стройной темноволосой женщиной вдоль берега реки и собираю травы, а она поет песню. Затем снова увидел лесную тропу и маячащую передо мной мужскую фигуру, теперь уже ясно, что это был отец Степана. Будто воочию услышал их голоса. Мать Степана много пела и часто рассказывала о целебных свойствах трав. Отец был охотником, знал все про местных зверей и птиц и знаниями щедро делился с сыном.

Еще перед мысленным взором предстал большой добротный дом из толстых бревен, на окнах резные ставни, на широком крыльце — лошадь-качалка. Вспомнил, как женщина готовила пышные пироги, а мужчина строгал игрушки из дерева. Идиллия, которую разрушил злой, жадный человек.

Однако о дне смерти родителей Степана я ничего не помнил. Возможно, психика ребенка намеренно заблокировала плохие воспоминания, чтобы не травмировать его.

— Книга с рецептами, которую ты прячешь, принадлежит моей матери? — сухо спросил я.

— Да. Все, что у меня есть: бутыльки, ступка с пестиком, весы, льняные мешки и сама книга — все принадлежало ей.

— Куда ты похоронил родителей?

— Прямо за домом, на огороде, чтобы не надо было с камнями и корнями мучиться.

У меня от всего услышанного в груди вскипела ярость. Мне стало так жаль погубленную семью и бедного мальчика, что я с огромным трудом подавил желание прямо сейчас своими руками расправиться с убийцей.

Не в силах усидеть на месте, я поднялся на ноги, прошелся по кухне, подошел к бочке с водой и, зачерпнув ее ковшом, принялся жадно пить в попытке усмирить пожар, пылающий внутри.

— Что ты собираешь делать? — подал голос Ерофей.

Он оставил попытки подняться и лишь оперся головой о стену, напряженно глядя на меня.

— Отведу в управу, где ты так же, как и мне, все расскажешь городовым. А потом пойдешь либо на каторгу, либо тебя казнят, — я холодно посмотрел на него.

Ненависть и презрение — это те чувства, которые я испытывал к нему, а не благодарность, которой он добивался.

— Ты не посмеешь этого сделать! — зло выкрикнул Ерофей. — Я тебя столько лет растил, всем делился, лечил, одевал!

— Ты убил родителей мальчика и использовал его, как раба. А еще ты злой и жадный. Ты не ценишь человеческую жизнь и переступил бы через любого, лишь бы добиться своего. У меня нет к тебе ни благодарности, ни сострадания. Более лживого, льстивого, жестокого человека я здесь еще не встречал. Ты не только лишил мальчика семьи, но и много лет измывался над ним. Из-за тебя он умер так рано. За все это ты и поплатишься, — я двинулся к нему.

— Кто ты такой? — выдохнул он, испуганно пялясь на меня. — Ты не Степан.

— Ты прав, — улыбнулся я, но улыбка больше походила на оскал.

Рывком поставил его на ноги. Благо, у меня теперь было больше сил, а то бы пришлось повозиться, чтобы поднять такую тушу.

Я подвел его к двери и отодвинул засов. В эту же секунду Ерофей грубо толкнул меня в сторону, высвободил руки и схватил топор, лежащий в сенях.

— Ты никому ничего не скажешь, ублюдок. А твой труп я похороню во дворе, прямо на грядке. Никто не найдет, — зло процедил он, и в его глазах мелькнула искра безумия.

Подняв топор над головой, он с криком бросился на меня. Отпрыгнув в сторону, я ударил его локтем по шее, а следом нанес руну, которая стала мне доступна после увеличения потенциала. Она создает эффект паралича и временно блокирует жизненные силы. То, что нужно, когда необходимо остановить врага и спастись бегством.

Ерофей рухнул на пол, как поваленное дерево. Однако я знал, что эффекта руны хватит всего на несколько минут, и к этому времени нужно либо связать его и позвать городовых, либо…

Я вдруг понял, что не хочу, чтобы этот человек жил, пусть даже на каторге. Он погубил целую семью, ведь Степан наверняка отравился из-за него. Медленно опустившись рядом с Ерофеем, я нанес еще один знак, который стоил мне остатков энергии, но я об этом не жалел. Этот знак увеличил время действия руны.

Теперь осталось только ждать и удостовериться в том, что моя задумка сработала, ведь заблокировано не только тело, но и все органы, включая сердце. Когда эффект руны пройдет, оно больше не будет биться.

Устало опустившись на пол, я прислонился к стене и просто ждал. Мыслей не было никаких, только пустота внутри и чувство, будто ледяная рука сжала мне сердце. Я привык убивать и не испытывал жалости к людям в прошлой жизни, но в этой я был знахарем, который делает все, чтобы продлить человеческую жизнь. Именно поэтому мне стало сложно убивать.

Время тянулось мучительно долго. Ерофей не дышал и не двигался, но я ощущал его незримое присутствие. Он все еще жив. Чтобы хоть как-то отвлечься, я поднялся на ноги и зашел в спальню. Где-то здесь должны быть спрятаны деньги, которые Ерофей копил еще при жизни в Лесогорье.

Первым делом я проверил сундук, в котором лежали его личные вещи. Однако денег в нем не оказалось. Тогда я начал искать на кровати. Заглянул под матрас, затем снял наволочку с подушки, засунул руку в перья и обследовал подушку изнутри. Проверил одеяло, пересмотрел всю комнату, но денег нигде не было. Куда же он их спрятал?

Обследовав всю комнату, я даже вскрыл пол там, где доски скрипели, но не нашел ни рубля. Странно, ведь он всегда заходил сюда, чтобы взять деньги или положить их. В конце концов я решил заняться поисками позже и вернулся на кухню.

Ерофей лежал в той же самой позе, в какой я оставил его. Одна рука с зажатым в ней топором находилась выше головы, вторая была под телом. Ноги вытянуты, носки разведены.

Проверив пульс, я убедился в том, что сердце не бьется. Ну что ж, пришло время оформить все так, будто у него случился приступ. Убрав топор обратно в сени, перевернул Ерофея на спину и, ухватив за руки, потянул в спальню. Чтобы положить его на кровать пришлось потрудиться, к тому же у меня не было энергии, что лишало сил. Намучившись, я все же смог уложить его на кровать, затем быстро раздел и накрыл одеялом. Теперь все выглядело так, будто он пьяным лег спать, но ночью у него случился приступ, поэтому утром лекарь не проснулся.

Закончив все необходимые приготовления, я устало опустился на скамью и вытер испарину со лба. Хорошо, что Семена сегодня вечером нет. Не хотелось бы мне вмешивать в это дело паренька. Он отпросился помочь отцу, который устроился на новую работу.

Погасив везде свет, я лег на лавку в приемной и довольно быстро уснул. На этот раз ночь прошла спокойно. Мне снилось что-то светлое и радостное.

Проснулся от стука в окно.

— Вы чего до сих пор закрыты?! — прокричал Семен сквозь стекло. — Все уже на работу уходят, а вы все еще дрыхнете.

Я поднялся с лавки, поежился и пошел открывать. Когда проходил по кухне, на полу увидел свежую вмятину на деревянном полу: след от топора, и только сейчас вспомнил о том, что произошло вчера. На всякий случай заглянул в спальню и убедился в том, что Ерофей мертв.

— Туда тебе и дорога, — сказал я и пошел открывать дверь.

— Ну и холодрыга сегодня, — сказал Семен, когда зашел в дом. На нем был теплый стеганый кафтан. — Почти лето наступило и тут — бац! — заморозки ночью были. Не удивлюсь, если в этом году без урожая останемся.

— Угу, — кивнул я, подошел к умывальнику и начал умываться.

Семен же принес дрова, засунул их в печь и принялся искать спички.

— Что-то ни одного коробка здесь нет, — сказал он и зашел в спальню, видимо, намереваясь спросить про них у Ерофея, но оттуда тут же донесся его крик: — Степа! Иди сюда!

— Что случилось? — я снял с гвоздя полотенце и неспешно подошел к дверному проему.

— Ты глянь, — выдохнул Семен и, вскинув руку, указал на безжизненное тело. — Помер.

— Похоже на то, — повесив полотенце на плечо, я подошел к кровати и демонстративно дотронулся до шеи лекаря, будто искал пульс. — Зови городового.

Семен не говоря ни слова и чуть не споткнувшись выбежал из дома, пронесся по двору и скрылся за домами. Я же нашел спички, затопил печь и поставил котелок с водой, чтобы сварить кашу. Я был абсолютно спокоен и нисколько не жалел о содеянном. Ерофей получил по заслугам.

Примерно через полчаса, когда в печи уже шкворчала каша, в дом зашел усатый городовой, а вслед за ним Семен с отцом.

Кузьма пожал мне руку и сочувствующее проговорил:

— Прими мои соболезнования. Сначала родителей потерял, а теперь еще и дядьку, — мужчина не сдержался и по-отечески обнял меня. — Если что понадобится — ты мне сразу говори. Ни в чем не откажу.

— Спасибо, — кивнул я. — Похороны бы надо устроить.

— Об этом не волнуйся, все сделаем в лучшем виде, — заверил он.

— В лучшем виде не надо. Наоборот, поскромнее бы и чтоб никто не знал.

Тот нахмурил брови, напряженно взглянул на меня и кивнул.

— Ну хорошо, как скажешь.

Городовой посмотрел на Ерофея, прошел к столу и, вытащив лист бумаги и перо с чернильницей, велел:

— Говори, что случилось, — велел он мне.

— Не знаю. Вчера его друг приходил — Назаром зовут. Сидели, пили. После того как Назар ушел, дядька лег спать. А утром оказалось, что он умер, — изобразив простодушие, ответил я.

Городовой быстро записал мои слова и продолжил спрашивать:

— Жаловался на что-нибудь?

— Нет, не жаловался. Я бы тогда вылечил его, — для реалистичности попытался пустить слезу, но не получилось, поэтому лишь носом зашмыгал.

— Ну-ну, один не останешься. Сиротам благотворители помогают, — приободрил меня городовой и продолжил спрашивать.

На все вопросы я отвечал одно и то же — вечером был жив и здоров, а утром нашли мертвым. Притом нашел Семен, который ночевал дома.

Городовой записал все мои слова и, еще раз осмотрев Ерофея и обстановку в спальне, в которой я еще вчера прибрался, ушел в управу, предупредив, что можем хоронить, так как он не нашел никаких доказательств того, что лекарь помер не своей смертью.

Кузьма предложил продержать Ерофея три дня, как полагается для прощания, но я настоял на том, что необходимо похоронить его как можно быстрее. Нет, я не боялся того, что власти могут что-то выяснить, просто не хотелось находиться рядом с Ерофеем, даже мертвым. Кузьме я объяснил это тем, что тяжело быть рядом с дядькой, сердце разрывается. К тому же на улице тепло, поэтому тело элементарно может испортиться и вздуться, а Ерофею бы это не понравилось. Короче, наврал с три короба.

Кузьма со всеми договорился, нашел место на кладбище и велел могильщикам раскопать могилу сегодня к обеду, затем привел гробовщика, который взял замеры тела и сказал, что у него есть готовый гроб. В общем, все сделали очень быстро, поэтому уже после обеда гроб с телом Ерофея опустили в землю и засыпали.

— Если хочешь, можешь у нас пожить, — предложил Кузьма, когда мы на его повозке возвращались в город с кладбища.

— Зачем это? — не понял я.

— Вдруг тоскливо станет или по дядьке заскучаешь.

— А-а, в этом смысле. Спасибо за предложение, но поживу у себя.

— Ну как знаешь, — пожал плечами Кузьма.

— Бать, можно я у Степы буду ночевать? — подал голос Семен. — Ведь Алевтины тоже нет, съехала. Он совсем один остался.

— Можно, но чтоб каждый день мне на глаза показывался, ясно? — он строго посмотрел на сына.

— Ясно, — с готовностью кивнул парень.

Как оказалось, весть о смерти Ерофея быстро разошлась по всей округе, поэтому у забора столпились не только больные, но и сочувствующие. Кто-то принес домашней выпечки, кто-то молока, кто-то просто подошел, чтобы выразить соболезнование. Но были и те, кто пришел спросить, когда я смогу снова принимать больных. Я сказал, что могу прямо сейчас, как раз отвлекусь от тяжелых мыслей.

В общем, люди шли до позднего вечера, и только когда совсем стемнело, я освободился и наконец сел за стол.

— Ты только глянь, сколько всего натащили, — Семен указал на лавку у печи, где были разложены гостинцы от сочувствующих.

— Добрые здесь люди, — ответил я и приступил к жареной рыбе.

— Не все, но есть, — кивнул Семен и впервые за все время сел ужинать за стол рядом со мной.

— Признавайся, это ты? — вполголоса спросил он, с шумом хлебая горячий суп.

— Ты о чем? — не понял я.

— Ты Ерофея убил? — Семен внимательно посмотрел на меня.

— Нет, с чего ты взял?

— А с того, что квашеная капустка и яблоки лежали на крыльце, когда я утром пришел.

— И что из этого? Вчера купил и забыл, — пожал я плечами, но внутренне напрягся.

— Странно, что ты их забыл. А может просто что-то случилось, поэтому ты про них не вспомнил?

— Ничего не случилось, — мотнул я головой.

— А еще вещи у Ерофея лежали не так, как он их складывает, — он вопросительно посмотрел на меня, но мне нечего было ему ответить, поэтому продолжил есть. — Ты не думай, я тебя не осуждаю и никому о своих догадках не скажу. Просто не понимаю, как ты это сделал и следов никаких не оставил?

— Ты забыл, кто я такой? — хмыкнул я и засунул в рот кусок мягкого соленого сала.

— Руны, — изумленно выдохнул он. — И как я сразу не догадался?

Мы доели ужин, и Семен настоял на том, что мне пора переходить спать в спальню на мягкую кровать. Он сменил постельное белье и даже принес откуда-то новую подушку. Я не стал сопротивляться и впервые за долгое время лег на настоящую мягкую постель.

На следующее утро я поехал в библиотеку. Сергей был недоволен, ведь я пропустил вчерашнее занятие, но я объяснил, что случилось, поэтому он тут же сменил гнев на милость. Полины не было, поэтому мы чуть порешали задачки и пошли в ближайшую харчевню выпить по кружке пива.

Потом я съездил к Илье, чтобы спросить про дом, но он сказал, что пока ничего нового не появилось, и попросил меня посмотреть одну настырную старушку, которая ослепла на один глаз. Болезнь дошла до своего пика, поэтому я уже ничем помочь не мог.

Когда вышел из больницы, мне пришло в голову, что можно не переезжать, ведь теперь я практически жил один, так как Семен лишь на время остался ночевать. А мне одному вполне хватало места. В сенях уберу лишнее и поставлю лавки, поэтому людям будет где укрыться от дождя и ветра.

Я прошелся по лавкам, прикупил кое-что из одежды, которую намеревался взять с собой в Москву, и поехал на извозчике домой. Наверняка опять кто-то у забора дожидается меня.

— Пожар там, что ли? — сказал извозчик и показал на столб черного дыма, поднимающийся в небо.

— Похоже на то, — кивнул я. — А на какой улице-то?

— Похоже, что на Власова.

— А ну ускорь свою лошаденку, — велел я, с тревогой уставившись на дым.

Как оказалось, извозчик был прав. Пожар был на моей улице и, более того, горел мой дом…