Глава 8

Купив все необходимое, я не спеша двинулся домой. Полуденное солнце жарило нещадно, поэтому старался идти в тени деревьев, растущих вдоль дорог, и изредка останавливался у колодца, чтобы освежиться студеной водой.

Из головы не выходил разговор, подслушанный в лавке. Снова пропали люди неподалеку от Кайской сопки. Интересно, что же там такое творится? Если это делает человек, то с каким умыслом? Вряд ли ради наживы, ведь люди с собой в лес не берут денег. К тому же способ убийства очень странный — обезглавливание. Может, слухи о том, что на сопке живет какая-нибудь тварь, не такие уж и вымыслы?

Я до сих пор вспоминаю того монстра, который приманил меня под мост плачем, а затем набросился. Возможно, он тоже лишил бы меня головы. К тому же его труп куда-то пропал, и я думаю, что его забрали собратья.

Интересно, как далеко отсюда Кайская сопка? Я решил поговорить об этом со своим соседом, поэтому прошел мимо нашего дома и свернул к его калитке. Три охотничьи собаки, лежащие под навесом, вмиг напряглись, уставившись на меня настороженными взглядами. Одна из них громко залаяла, вызывая хозяина.

Охотник сначала выглянул в окно и, узнав меня, вышел на крыльцо.

— Здорово, сосед! — махнул он мне рукой. — Заходи. Лайки без команды тебя не тронут.

Я зашел во двор, поднялся на крыльцо и протянул руку охотнику.

— Приветствую. Заняты?

— Да не-е, сапоги латаю, продырявились и вода набирается. А ты чего хотел?

— Люди много говорят про Кайскую сопку. Мне стало интересно, где она находится?

— Ты что удумал? — насторожился он. — На сопку пойти хочешь?

— Нет, просто интересно. Я ведь не местный, поэтому знать не знаю, где и что находится, — я сделал честное лицо.

— А-а-а, верно, — расслабился он и кивнул в сторону Ангары. — На той стороне реки. Отсюда по прямой километров двадцать будет. Далековато, к тому же через широкую воду надо плыть.

— Неужто моста нет? — удивился я.

— Да как же этот мост построить? Ангара глубокая, и течение быстрое. Знаю, что поговаривали об этом, но пока только паром и лодки на ту сторону перевозят.

— Ничего не понимаю, — озадаченно посмотрел я на него. — Тогда почему столько людей на сопке пропадает, если это так далеко?

— Так ведь там деревень и сел с десяток.

— Ясно, — задумчиво кивнул я и спустился с крыльца. — Спасибо. Пойду.

— Не за что. Но гляди, чтоб и близко туда не подходил. Нехорошее там место, гиблое, — скорбным голосом сказал он мне вслед.

Я лишь кивнул и вышел за калитку.

М-да уж, далековато. Двадцать километров по лесу — целый день уйдет на путь в одну сторону. Если уж идти, то брать с собой котомку с едой и компас, чтоб не заплутать. Надо будет спросить у библиотекаря про карту местности. Если позволит — возьму с собой. А если нет — перерисую хотя бы крупные объекты и поселения, чтобы знать, где нахожусь, и не пройти мимо сопки.

* * *

Юрий Валентинович Филатов — городничий города Иркутска — с трудом поднялся с постели и, едва продрал глаза, ужаснулся, взглянув на руки: раздутые, как пышные свежие булки, с красными прожилками сосудов. Попробовал сжать пальцы — не получилось.

— Черт побери… Только не это, — еле слышно проговорил он упавшим голосом.

Перед его внутренним взором тут же предстал отец, который пять лет назад перед смертью раздулся до неимоверных размеров. Он буквально опухал изо дня в день, пока однажды утром не проснулся. Теперь то же самое стало происходить с ним — с одним из самых высокопоставленных чиновников города.

Доктора из больницы сначала делали примочки, затем отпаивали горькими порошками, но время шло, а ноги все сильнее опухали. Когда Юрий Валентинович услышал о сибирском знахаре, поселившемся в пригороде, тут же поехал к нему в надежде избавиться от болезни. Лекарь, по его словам, сделал все, что от него зависит, и велел подождать, но сегодня Филатов проснулся с опухшими руками. Это означало лишь одно — болезнь прогрессировала, и никакое лечение не помогло.

Сначала Юрий Валентинович решил смириться и на всякий случай попрощаться с домашними, но, подумав, решил повременить с прощаниями и для начала избавить город от шарлатана, который ни на что не способен.

Наскоро одевшись, кое-как застегнул толстыми пальцами пуговицы мундира и тут же поехал в управу, по пути придумывая, как организует прилюдную расправу над мошенником и его помощником.

Сначала их выведут на центральную городскую площадь, где прилюдно зачитают приговор. Пусть все знают, за что эти негодяи получат свое наказание. Заодно поостерегутся те, кто занимается подобным.

Затем последует порка. Да так, чтобы их крики разносились далеко за пределы площади. Зеваки тут же сбегутся на шум, что будет еще лучше. Пусть все знают, насколько суров городничий.

В конце осужденных закуют в кандалы и проведут по площади, чтобы каждый мог плюнуть им в лицо или наподдать ногой под зад.

Обдумав все, он дал задание своим людям нарыть побольше информации о знахаре и поехал в свой любимый кабак обедать.

* * *

Я зашел домой. Ерофей просматривал газеты и не обратил на меня никакого внимания. Семен же предложил поесть и спросил о самочувствии. А Алевтина просто взяла меня за руку и улыбнулась.

После легкого перекуса творогом со сметаной и малиновым вареньем я хотел позвать Алевтину прогуляться, ведь сегодня впервые за долгое время у меня выдался выходной, но в это время с улицы послышался какой-то шум. Ерофей метнулся к окну, выглянул и испуганно попятился назад.

— Ну вот и все, пропала моя головушка, — пролепетал он.

У нашей калитки остановилась повозка, обитая железом, на которой перевозили преступников. Из нее вышли пятеро городовых, зашли во двор и двинулись к двери.

— А все из-за тебя, сволочь, — процедил сквозь зубы Ерофей и бросил на меня взгляд, полный ненависти. — Слишком разошелся. Надо было скромнее быть, тогда бы никто до нас не докопался.

— Это вы не вылечили городничего! Ваша вина! — возмутился за меня Семен.

— А ты вообще молчи, щенок, — огрызнулся лекарь.

Дверь резко открылась, и друг за другом зашли пятеро мужчин в черных мундирах и с оружием в руках. Один из них — по виду старший по званию с высоким головным убором — вышел вперед и, угрюмо взглянув на нас, произнес:

— Нам приказано доставить в городскую управу Ерофея Харитоновича и Степана Алексеевича. Кто из вас кто?

Ерофей сглотнул, откашлялся и несмело поднял руку.

— Я и есть Ерофей Харитонович, а вот этот, — он ткнул в меня пальцем, — Степан. Чего же от нас надобно?

— Идите за нами. Вам все объяснят, — развернувшись, он вышел первым, остальные городовые остались стоять, в напряжении глядя на нас.

Ерофей потоптался в нерешительности, затем снял с крючка свой кафтан и вышел на улицу. За ним вышли двое городовых, встав с двух сторон. Еще двое ожидали меня.

— Сема, если я не вернусь, отведи Алевтину к Полине Базаровой, — быстро проговорил я, обращаясь к перепуганному юноше. — Она за ней присмотрит. Накопленные деньги в сундуке лежат, на самом дне в портянки завернуты. Забери себе, а то в дом может кто-то забраться. И про Грома с лошадьми не забудь. Если отец согласится, переведи их в свой двор. Если нет, пусть пока здесь поживут. Заплати за дом на месяц вперед. А если меня осудят, то…

— Пошевеливайся! — один из городовых грубо толкнул меня в плечо.

— Если осудят, все себе забери. Я только тебе доверяю, — скороговоркой проговорил я, похлопал его по плечу и двинулся к двери.

Уже спускаясь с крыльца, услышал, как зарыдала Алевтина. От жалости к бедной сироте у меня сжалось сердце. Ничего, Полина ее не оставит. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

Нас посадили в повозку, и на этот раз пристегнули к цепям, что были прибиты к стенам. Повозка была другая, еще хуже той, в которой мне довелось в прошлый раз покататься. Внутри стоял такой тяжелый запах, что я невольно задержал дыхание. Похоже, совсем недавно в ней перевозили вонючих бродяг или… трупы?

Ерофей был бледен и напуган. Он пытался выяснить, по какой причине нас задержали, но городовые хранили молчание.

Ехать пришлось недолго, не больше пятнадцати минут, но на жестком сиденье с пристегнутыми к цепям руками и зловонным запахом, царившим в повозке, мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы остановились.

Дверь повозки открыли снаружи, и двое городовых, сняв с нас цепи, вывели на улицу. Я глубоко вдохнул чистый воздух, наполненный ароматами весенних цветов и зелени, и, прищурившись, осмотрелся.

Мы находились перед солидным двухэтажным каменным зданием, на двери которого висела вывеска «Городская управа». Здесь все говорило о строгости и властности: большие арочные окна, высокие колонны, массивные двустворчатые двери, фасады выкрашены в темно-серый цвет. Здание было закрыто высокой оградой из частокола железных прутьев, неподалеку выстроены в ряд повозки с лошадьми. Рядом сновали городовые: кто-то только приехал, кто-то собирался выезжать.

На нас не обратили никакого внимания, когда мы в сопровождении строгих служивых двинулись к дверям.

Перешагнув через высокий деревянный порог, я ощутил прохладу каменного здания, а также запах старого дерева и сырости. Когда тяжелые двери закрылись за спиной, городской шум стих, и я словно очутился в подземелье своей крепости. Там, где мы держали врагов, пытавшихся пересечь границу.

Передо мной раскинулся холл с деревянными скамьями и столами вдоль стен. Слева широкая каменная лестница вела на второй этаж, а справа находился длинный коридор со множеством дверей.

— Идите вперед! — велел старший, и нас с Ерофеем тычками направили в сторону коридора.

— Ой, ой, разве можно пожилого человека так обижать? — пожаловался Ерофей, когда получил по плечу твердой рукояткой плети, так как не торопился выполнять приказ, а пытался разговорить молодого городового, который шел рядом с ним.

— Заткнись! — прикрикнул на него молодой и еще раз замахнулся.

Ерофей весь сжался и торопливо пошел рядом со мной.

— Бери всю вину на себя, — шепнул он мне. — Тебе все равно ничего не сделают. Ты несовершеннолетний и сирота к тому же.

— Какую вину? — спросил я.

— Любую. Все бери на себя. Ты же понимаешь, что без меня туго придется. В приют отправят или другого опекуна поставят. Уж лучше я, чем чужой человек.

Я хотел с ним поспорить, что чужой человек может оказаться в разы лучше, но не стал устраивать здесь разборки. Надо сначала выяснить, зачем нас сюда притащили. Если все дело в статье из газеты — это одно. А если в болезни городничего — совсем другое.

Нас привели к камере с железной дверью и, не говоря ни слова, запихнули внутрь. Кроме нас там сидели еще трое мужчин. Двое выглядели вполне прилично: чистые, ухоженные, в начищенных сапогах. Третий же лыка не вязал, но с каждым пытался поговорить.

— Вы кто такие, а? — прищурившись, посмотрел он на нас.

— Тебе какая разница? — нахмурил брови Ерофей и опустился на скамью у двери.

— А нет никакой разницы, — отмахнулся он, силясь рассмотреть нас пьяными глазами. — Я говорю вам — никого не боюсь! Поняли? Ни-ко-го! Я сам себе хозяин. Что хочу, то и ворочу.

Шатаясь, он подошел ко мне и ткнул пальцем в грудь:

— А ты-то кто таков будешь? Лицо мне твое знакомо.

— Вам нужно отоспаться и прийти в себя, — спокойно сказал я, чувствуя от него вонь многодневного перегара и немытого тела.

Глаза невольно сами перестроились, и я увидел сущность в голове мужчины. Она выглядела как червь бледно-желтого цвета, от которого расходилась такого же цвета аура.

— Ты чего на меня так пялишься, а? — недовольно нахмурился он и снова ткнул пальцем мне в грудь. — Не уважаешь? А?

Затем он развернулся и обратился к двум другим сидельцам.

— Этот молокосос меня не уважает. Как вам такое, а? Я ведь ему ничегошеньки не сделал, а он уже так пялится на меня, будто я ему денег должен, — тут он снова повернулся ко мне. — А может, тебе по шее дать, а? По шее хочешь получить, сопляк?

— Нет, не хочу, — спокойным голосом ответил я, нисколько не опасаясь забулдыги. — А вот вы бы лучше завязывали со спиртным, а то худо будет. Вы питаете сущность, что живет в вашей голове. Если сами не сможете ее одолеть, найдите меня… Конечно, если меня выпустят на свободу.

Мужчина затих, прислушиваясь к моим словам, и даже будто немного протрезвел.

— А кто ты таков-то?

— Знахарь Степан Устинов.

Пьяница хотел еще что-то сказать, но тут дверь со скрипом открылась, и на пороге появился тот старший с высоким головным убором.

— Устинов, за мной, — сухо проговорил он.

Ерофей бросил на меня испуганный взгляд и шепнул:

— Бери все на себя.

Я ничего ему не ответил и вышел из камеры. В сопровождении еще одного городового мы вернулись в холл и начали подниматься на второй этаж.

— Веди себя прилично. Пока не спросят, рот не открывай. Если велено сесть — садишься. Если велено молчать — рот закроешь и ждешь, пока разрешат открыть.

— Куда мы идем? — напрягся я.

— К городничему Юрию Валентиновичу Филатову.

Мне сразу вспомнился тот неприятный человек, который наотрез отказывался подпускать меня к себе. Что ему нужно на этот раз? Хочет меня обвинить в своей болезни или еще что-то придумал? А может, хочет накопать побольше информации о Ерофее?

Мы поднялись на второй этаж и оказались у двустворчатых синих дверей.

— Помни о том, что я тебе сказал, — предупредил меня мужчина и, распахнув двери, первым зашел в кабинет. — Господин городничий, как вы и приказывали, привели Степана Устинова.

Городовой грубо пихнул меня в спину. Я зашел и очутился в просторном, но довольно мрачном помещении с высокими потолками, обшитыми темной древесиной, и со свисающей массивной люстрой с тусклым светом. На серых стенах — раскрошившаяся от времени лепнина и множество портретов с суровыми мужчинами в мундирах и орденах.

Два высоких окна прикрыты тяжелыми шторами из рыхлой коричневой ткани, с трудом пропускающей свет снаружи.

Слева в углу — печь, обложенная синими изразцами, справа — тяжелый письменный стол из темного дерева. За столом в массивном кресле с кожаной обивкой сидел городничий и сверлил меня взглядом.

— Можете идти. Оставьте нас одних, — велел городничий, но в его голосе больше не было властности и высокомерия, только усталость.

Городовые вышли и прикрыли за собой дверь. Еще с минуту Филатов внимательно смотрел на меня, затем указал на стул с протертой обивкой.

— Садись.

Я не спеша подошел, опустился на стул и внимательно посмотрел на мужчину. Он изменился: осунулся, побледнел, и под глазами залегли темные круги. Также я обратил внимание на его руки с раздутыми пальцами. Болезнь явно прогрессировала.

— Степан Алексеевич Устинов, — проговорил он и открыл папку, что лежала перед ним на столе. — Оказывается, ты не так прост, как можешь показаться. Сначала тебя подозревали в связи с бандой «Волков», а потом ты же и помог их поймать. По сводкам на тебя вчера напали у театра, но нападавшего никто не выдал.

Он поднял на меня пронзительный взгляд, который будто видел меня насквозь.

— А еще про тебя в «Вестнике» написали. Уверен, после такой статьи у тебя отбоя от больных не было.

Он откинулся на спинку стула и вопросительно уставился на меня.

— Больных всегда много, — ответил я, не понимая, к чему он клонит.

— Это верно, — кивнул он и замолчал.

Я терпеливо ждал продолжения. Городничий еще раз перелистал папку, что лежала перед ним, затем захлопнул и отодвинул в сторону.

— Когда мне рассказали про знахаря, я решил, что речь про твоего опекуна, поэтому поехал именно к нему. Он сказал, что лечение поможет, надо только подождать, но с каждым днем мне становилось все хуже. Сегодня утром, когда я понял, что не могу даже перо в руках держать, меня такая злость взяла, что я велел немедленно найти всю информацию про вас и привести сюда, — он посмотрел на свои распухшие пальцы и тяжело вздохнул. — Хотел жестоко наказать, чтобы другим неповадно было обманывать. Но на обеде ко мне заглянул мой старый знакомый — Сева Базаров. Вот он-то мне и рассказал, кто из вас двоих лекарь. Получается, не к тому я обратился за помощью, — он горько усмехнулся и поднялся из-за стола.

С трудом доковыляв до окна, он отдернул занавески и открыл форточку, впустив в кабинет дневной свет и свежий воздух. Я заметил, что он стоял без обуви, в одних портянках, под которыми угадывались толстенные распухшие ноги.

Вернувшись за стол, он осторожно опустился в кресло и сморщился от боли.

— Прошу извинить меня за прежнее поведение, — проговорил он. Слова давались ему с трудом, будто он не привык просить прощения. — Я признаю, что вел себя грубо по отношению к тебе. Подумать не мог, что ты и есть тот знахарь.

— Я принимаю ваши извинения, — ответил я.

Городничий с облегчением выдохнул и продолжил:

— Готов заплатить, сколько скажешь, только вылечи меня. Мой отец умер от этой же болезни. Сначала весь распух, а потом не проснулся утром. Лекари сказали, что задохнулся. Я боюсь того же. Помоги мне. Очень страшно умирать.

— Я попробую, но ничего не обещаю. Как вы уже знаете, на меня вчера напали, поэтому вся энергия ушла на лечение.

— Сделай, что сможешь, — попросил он.

— Хорошо, раздевайтесь, — велел я.

Филатов сначала развязал портянки, затем снял мундир, рубашку и штаны, оставшись в одних портках. Переключив зрение, я осмотрел его внимательным взглядом. Болезнь предстала передо мной в образе морского создания лазурного цвета с длинными тонкими щупальцами, расходящимися к конечностям, хотя само оно сидело в груди. С таким я встречался впервые, поэтому ничего не знал об этой болезни. Однако было ясно, что без энергии я ничего не смогу.

— Я вижу вашу болезнь, но сегодня ничего не смогу с ней сделать. Моих сил пока недостаточно, — честно признался я. Ведь даже на «перенос» энергии явно не хватало.

— А если я того… Умру ночью? — еле слышно выдохнул он.

Я еще раз посмотрел на болезнь, от которой еле заметной паутинкой расползались щупальца по всей груди, и вынужден был признать:

— Все возможно.