Глава 3

Я успела домой раньше мамы.

Пакеты из магазина одежды уже доставили, и я сразу отнесла их в комнату, пока никто не заметил. Но на следующий день мои обновки она все-таки увидела.

— Доченька, ты же такое не носишь, — с удивлением произносит она, стоя у моей кровати.

В руках у нее платье с коричневой свободной юбкой и белым верхом. Такое обычно дополняют поверх кожаным корсетом, который я конечно же тоже купила.

— У кого ты подхватила это? В академии новая мода?

Я пожимаю плечами.

Меня переполняет раздражение, но дело вовсе не в ее тоне. Скорее в раскрытом чемодане, над которым я стою, покусывая губу и глядя на аккуратно сложенные вещи.

Всего три дня — короткая поездка к озеру с друзьями. Отдых накануне выпускного курса. Традиция, которую мы соблюдаем уже четвертый год.

Раньше я бы прыгала от радости, представляя, как будем плескаться, устраивать ночные купания, жарить зефир над костром и делиться планами на будущее.

А теперь…

Теперь мне трудно даже заставить себя улыбнуться.

Все должно пройти спокойно. Я знаю это. Но почему-то сердце все равно ноет, словно предупреждая — в этот раз что-то изменится.

— Лили, — мама все еще качает головой, перебирая одежду. — Ну ты же девочка, моя нежная, воздушная красавица. Посмотри — у тебя же в шкафу только платья были! Зачем тебе вот это? — она поднимает штаны, двумя пальцами, как нечто опасное.

Я перевожу на нее взгляд и вздыхаю:

— Мам, мне просто захотелось разнообразить гардероб. Что в этом плохого?

Она поджимает губы, вид у нее задумчивый.

— Ладно уж, — говорит наконец. — Только, пожалуйста, постарайся, чтобы твой отец этого не увидел.

Я молча киваю, и она добавляет:

— Тебе нужно будет собрать чемоданы и в академию тоже. После поездки времени не останется.

— Да, — соглашаюсь я. — Мы вернемся утром, а уже после обеда — теплоход.

Мама уходит, оставляя за собой шлейф из нежного цветочного аромата.

Я опускаюсь на кровать и на мгновение закрываю глаза.

Три дня на озере.

Три дня, дабы привыкнуть, что для друзей и знакомых я все та же Лилиан.

Посидев немного, я возвращаюсь к своей поклаже. Небольшой, легкой — на короткую поездку этого более чем достаточно. Можно было обойтись и тряпичной сумкой, но я предпочла именно чемодан из-за кинжала. Того самого, что купила вчера.

Я не знаю, зачем беру его.

Разум говорит, что это глупость — ехать на озеро с друзьями и таскать при себе оружие. Но где-то глубоко внутри все еще живет то чувство — липкий холод ужаса, когда понимаешь, что тебя хотят убить, а ты не можешь пошевелиться.

Пусть он хотя бы лежит среди вещей.

Пусть будет рядом хоть что-то, способное защитить, если вдруг…

Я тихо выдыхаю, проверяю застежки, прячу тревогу под ровным хлопком крышки.

Теперь — другой багаж. Настоящий.

На кровати распахивается большой чемодан — тот, что предназначен для академии.

Он кажется обычным, но внутри заклинание расширения: бездонное пространство, куда легко поместится целый шкаф. Я опускаю руку внутрь — прохладная магия едва ощутимо покалывает кожу.

Рядом постепенно вырастает аккуратная гора вещей — одежда, косметика, книги, личные мелочи, учебные артефакты. Все, что обычно беру с собой.

Две новые книги по драконьей магии и ритуалам я тоже кладу внутрь, ближе ко дну. Читать их дома я не решилась — мама или брат могли случайно увидеть обложки и задать слишком много вопросов.

Когда чемодан наконец полон, я его закрываю и отодвигаю к стене, рядом с тем, что приготовлен для поездки.

Комната кажется вдруг непривычно тихой и пустой.

Я тянусь к столу, беру блокнот и карандаш, которые решила упаковать в самый последний момент. Сажусь на кровать, поджав ноги под себя.

Мне нужно сделать то, что я все эти дни откладывала.

Описать нападавших.

Все, что помню, пока их образы не стерлись из памяти.

Рука зависает над страницей, и какое-то время я не знаю, с чего начать.

С их лиц? Они были под масками. Лишь один показался, перед тем как…

Я зажмуриваюсь.

Может, с глаз? Особенностей голоса?

С того, как мерзавцы двигались и что говорили?

Решаю записать все подряд, сплошным потоком.

Я вывожу каждую деталь, каждое движение, каждое слово. Пальцы дрожат, грифель ломается, но я затачиваю его быстрым заклинанием и продолжаю писать. Потому что боюсь забыть хоть что-то.

А когда ставлю точку и карандаш замирает, не перечитываю написанное. Я смотрю на строки — они кривые, нервные, будто написаны дрожащей рукой ребенка. Мне все это пригодится потом, не сейчас, когда разум затмевают эмоции.

Внизу страницы добавляю короткую пометку:

«У самого высокого — перстень с черным камнем. Голоса не слышала, говорил один раз — шепотом. Остальные подчинялись ему. Он — главный».

Секунда тишины — и я ловлю себя на том, что сижу, уставившись на эти слова, а пальцы постукивают карандашом по губам.

Он. Молчаливый, полностью закутанный в черное. Даже кожа рук скрыта перчатками.

Почему именно он кажется мне самым страшным? Ведь больше всего боли причинил другой — тот рыжий с кривыми зубами и мерзким, хриплым смехом.

Но именно этот — без лица, без голоса — внушает настоящий, холодный ужас.

Я глубоко выдыхаю и кладу карандаш на блокнот.

Тишина комнаты давит, будто воздух стал плотнее.

— Лили, можно? — короткий стук в дверь и, прежде чем я успеваю ответить, дверь уже открывается.

На пороге — Патрик.

Тринадцать лет, но уже почти догнал меня ростом. Волосы — темные, как у отца, глаза — карие, мамины. Когда он улыбается, на щеках появляются ямочки, от которых у мамы всегда тает сердце.

— Можно, — говорю я.

Он бесцеремонно плюхается на кровать рядом со мной, сминая покрывало.

— Может, передумаешь и все-таки возьмешь меня с собой завтра? — спрашивает с той самой беззаботной улыбкой, которая обычно предвещает что-то неприлично хитрое.

Я вздыхаю и смотрю на него прищурившись.

— Ты же знаешь, Патрик, эта поездка только для взрослых детишек. И даже не думай пробраться в вагон зайцем — тебя все равно найдут.

Он моргает, удивленный, что я сразу догадалась, а потом демонстративно фыркает.

— Скажешь тоже! Я же не кретин такие глупости делать!

— Ага, — я хмыкаю, захлопываю блокнот и кладу его на пол, — особенно после того, как тебя однажды уже снимали с поезда. Помнится, отец тогда устроил месячный домашний арест.

Он вспыхивает, как будто я только что выдала его самый стыдный секрет.

— Это было три года назад! И вообще, я был ребенком.

— Да-да, — говорю я тоном, который наверняка его раздражает, — теперь ты, конечно, взрослый мужчина.

Он бурчит что-то невнятное, но уходить не торопится. Мы оба откидываемся на подушки, и в комнате повисает тишина. Только легкое дыхание и редкие звуки улицы за окном.

Я чувствую, как напряжение постепенно отпускает. В теле появляется легкость. Это наверняка дар моего брата — рядом с ним всегда становится спокойно и тепло, что бы ни творилось на душе.

— Как догадалась? — вдруг спрашивает он.

Я улыбаюсь.

— Я знаю тебя, как облупленного.

— И ты сдашь меня родителям?

— Хуже, — отвечаю серьезно. — Я дождусь, пока ты осуществишь свой сомнительный план и сдам тебя кондуктору. А он уже родителям.

Он замирает на секунду, потом, не удержавшись, хмыкает:

— Ты не сестра, ты зараза.

— Приятно слышать, — смеюсь я.

Он вскакивает, хватает подушку и, не раздумывая, швыряет ее в меня. Я ловлю удар в грудь и хохочу, пока он, довольный собой, выходит из комнаты, пробормотав что-то вроде: «Вот же ведьма!»

Когда дверь за ним закрывается, я снова остаюсь одна.

Поднимаю с пола блокнот, провожу пальцами по корешку и тихо вздыхаю.

В груди снова тянет, как от невидимой раны.

Но я заставляю себя подняться и разложить все оставшиеся вещи по местам.