Глава 41

Сквозняк ударил по пламени свечей в холле, заставляя тени на стенах исполнить дикий, шаманский танец, и на пороге, словно материализовавшись из холодного вечернего тумана, возникла семья ap’Шайн. В полном составе.

Сесиль и Марк, чёрт бы их побрал, уже были здесь, вгрызлись в нашу гостиную, как в мягкую почву, и теперь к ним присоединилось тяжёлое орудие. Высокий, статный мужчина, в чьей осанке читалась многовековая история побед и подавления бунтов, стоял на шаг впереди. Лорд ap’Шайн. Глава семейства. Благородная седина на его висках не выглядела признаком возраста — она выглядела как патина на бронзе, как доказательство того, что этот клинок прошёл через сотни битв, не затупившись. Я видела его всего раз в жизни, на каком-то удушающе-официальном приёме много лет назад, и тогда он показался мне живым монументом, сошедшим с постамента. Сейчас он не стал человечнее. Он стал опаснее.

Рядом с ним, вцепившись в его локоть пальцами, унизанными кольцами старой работы, стояла леди ap’Шайн. Женщина, чей острый, проницательный взгляд, казалось, сканировал пространство, считывая все наши грязные секреты, все заначки, все скелеты в шкафах, и сортировал их по алфавиту. Её улыбка была тем самым оружием массового поражения, которое могло быть и тёплым, как летний полдень, и опасным, как лезвие, скрытое в муфте. Она играла в эту игру дольше, чем я жила на свете, и, в отличие от леди Монтгомери, её козыри не были нашиты на рукава — они прятались где-то глубоко, в тайных карманах её элегантного, явно сшитого на заказ платья цвета воронова крыла.

А за их спинами, чуть поодаль, прислонившись плечом к дверному косяку так, будто этот дом с его трёхсотлетней историей был дешёвой таверной у обочины, засунув руки в карманы брюк с той невыносимой, ленивой грацией, от которой у меня всегда подкашивались колени и путались мысли, стоял он. Лайам.

Свет от канделябра падал на его лицо, выхватывая из полумрака упрямую линию подбородка, тень от ресниц и ту самую улыбку. Медленную, тягучую, как патока. Улыбку человека, который знает, что битва ещё не началась, но победа уже у него в кармане. Он не смотрел на интерьер, не оценивал обстановку. Он смотрел на меня. Испепелял. Раздевал до самых нервов.

— Ой, у вас гости? — произнесла леди ap’Шайн, и её голос, переливчатый и мелодичный, прозвучал так чертовски невинно, будто она действительно случайно, прогуливаясь по нашему захолустному кварталу в десяти милях от их родового поместья, решила заглянуть на огонёк. Её интонация была шедевром актёрской игры: лёгкое удивление, капля смущения, море доброжелательности. — А мы тут мимо проезжали. Решили заглянуть. Вы же не против, правда?

Мать замерла так резко, будто налетела на невидимую стену. Я буквально видела, как в её голове с бешеной скоростью, обгоняя звук, прокручиваются варианты. Математический расчёт, достойный главного казначейства королевства. С одной стороны чаши весов — Монтгомери. Надёжные, предсказуемые, с деньгами, пахнущими новой монетой, уже сидящие в нашей гостиной, как вареники в сметане, уже почти считающие меня своей невесткой, овцой, которую осталось только пометить фамильным клеймом.

С другой стороны — ap’Шайны. Семья с гораздо более древним, более свирепым родом. Их корни уходили в такую глубину истории, где деньги Монтгомери ещё были глиной под ногами крестьян. Гораздо большее влияние, гораздо более громкое имя. И, что самое главное, с сыном. С сыном, который, в отличие от Корнелиуса, не носил дурацкий монокль, не говорил о себе в третьем лице, не был похож на разваренную креветку и смотрел на мир так, словно мир принадлежал ему по праву завоевателя. Мать сделала выбор мгновенно. Стратегический гений чистой воды. Она захлопнула крышку сундука с совестью и выбросила ключ.

— Конечно, проходите! — Она всплеснула руками, и её улыбка, накрашенная алой помадой, стала ещё шире, ещё хищнее, напоминая оскал довольной акулы. Фальшь сочилась из каждого слова, но как же виртуозно она это делала! — Мы как раз собирались ужинать! Места всем хватит! Эйра, дорогая, помоги рассадить гостей! Будь так любезна!

«Будь так любезна растерзать то, что осталось от моей репутации», — добавила я про себя, посылая матери убийственный взгляд, который она благополучно проигнорировала, поглощённая приветствием «старых друзей». Мне ничего не оставалось, кроме как повернуться к новоприбывшим, изображая радушие, граничащее с параличом лицевых мышц. Лайам смотрел на меня в упор, и в его серых, грозовых глазах плясали черти. Нет, не черти — там плясали демоны, празднуя шабаш. Он явно наслаждался ситуацией, смаковал её, как дорогое вино. Каждая секунда моего замешательства была для него глотком нектара.

Пока гости перемешивались в хаотичном, гудящем потоке, направляемом моей матерью к обеденному залу, Лайам поравнялся со мной. Он двигался бесшумно, как хищник, и я почувствовала его присутствие не зрением и не слухом, а каким-то древним, инстинктивным нутром. Воздух вокруг меня сгустился, температура подскочила на несколько градусов. Он наклонился к моему уху так близко, что я ощутила жар его кожи, электрические разряды, пробегающие между нашими волосами. Запах его парфюма — сандал, кожа, что-то холодное, озон перед грозой, — ударил мне в голову, вытесняя все разумные мысли.

— Ты же сказал, что у тебя дела в Академии, — прошипела я, стараясь, чтобы голос звучал злобно, а не как сдавленный стон раненого зверька. Мои слова были жалкой попыткой построить баррикаду, когда он уже стоял внутри моей крепости.

— Я передумал, — ответил он, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось моего уха, шеи, скользнуло за воротник платья. Мурашки размером с градины пронеслись по моей коже. — Решил, что дела подождут. Знаешь, академические доклады имеют свойство тускнеть, когда я представляю, как ты сидишь здесь и терпишь общество этого монокля. А вот пропустить ужин в твоей компании я не мог. Это было бы преступлением против себя.

— Ты невыносим. — Я вложила в это слово всю ненависть, которую не испытывала. Получилось фальшиво, как фальшиво улыбается человек, которому только что вручили ключи от сокровищницы.

— Знаю, — его улыбка стала шире, в ней блеснули ровные белые зубы, и от этого зрелища у меня ослабли колени. — Но ты всё равно рада меня видеть. Не ври хотя бы сейчас. Хотя бы себе.

Я не ответила. Промолчала, стиснув зубы так, что заныли скулы. И не потому, что у меня не было слов, а потому что он был прав. Чёрт бы его побрал, он был безумно, чудовищно прав. Я была рада. До дрожи, до подступающих к глазам слёз облегчения. И это бесило меня больше всего. Это бесило меня больше, чем Корнелиус с его моноклем, больше, чем моя мать с её брачными планами, больше, чем вся эта грёбаная ситуация. Моя собственная, неконтролируемая, абсолютная радость от его присутствия. Это чувство делало меня уязвимой, голой, и он это знал. Он читал меня, как открытую книгу с крупным шрифтом, и перелистывал страницы садистски медленно.

Через десять минут, которые растянулись в отдельную, полную мук вечность, мы расселись за огромным обеденным столом из морёного дуба. Стол, способный вместить тридцать гостей, сейчас казался тесной шлюпкой посреди бушующего моря. Я поняла, что это будет не просто «самый странный ужин в моей жизни». Это будет вечер, который войдёт в анналы семейных преданий. Вечер, который будут пересказывать шёпотом на кухне ближайшие лет пятьдесят. Три семьи. Три пары родителей. Три совершенно разных мира, три галактики с разными законами физики, столкнувшихся в одной столовой под аккомпанемент звона серебра и тихого, вежливого лицемерия.

Мать, движимая стратегическим гением, усадила меня слева от Корнелиуса. Специально поближе. Его жирный локоть почти касался моей руки, и я чувствовала запах его помады — что-то сладковато-приторное, призванное маскировать запах тела, но лишь подчёркивающее его. Его монокль поблескивал в свете свечей, как единственный глаз какого-то глубоководного чудовища, уставившийся на меня. Справа, через два места — и это показалось мне расстоянием в парсек, пропастью, которую не преодолеть, — сидел Лайам. И я чувствовала его взгляд на себе каждой клеткой кожи. Он не смотрел — он касался. Его взгляд скользил по моей обнажённой шее, по ключицам, по линии плеч. Даже когда я смотрела в тарелку, я знала: его глаза прикованы ко мне. Это было физическое ощущение, жар, давление, от которого перехватывало дыхание и путались пульс. Напротив расположились родители — мои, Монтгомери и ap’Шайны, образовав фронт, линию Мажино, готовую рухнуть в любой момент. И все они улыбались. Сладко, приторно, как патока. Обменивались любезностями, нарезанными тонкими, острыми ломтиками, и делали вид, что это совершенно обычный ужин, а не гладиаторская арена, где вместо мечей используют вилки для рыбы.

— Эйра, дорогая, — пропела леди Монтгомери, накладывая себе салат, словно закапывая труп в неглубокой могиле, — расскажи нам, как твоя учёба? Корнелиус говорит, что ты специализируешься на полевой хирургии? Это так… необычно для девушки твоего круга! Кровь, кишки, всё такое. Так по-мальчишечьи! — Она улыбнулась, обнажая клыки.

И прежде чем я успела открыть рот, чтобы выдать заготовленную отвратительно-вежливую фразу, воздух разрезал голос. Глубокий, спокойный, полный той самой вибрирующей гордости, которую невозможно подделать.

— Она лучшая на курсе.

Все взгляды, как по команде, обратились к нему. Даже Корнелиус перестал пыхтеть над своим супом. Лайам небрежно держал ножку бокала кончиками пальцев, но его глаза, серьёзные, без тени смеха, были устремлены на леди Монтгомери. Он произнёс это так, будто делал заявление государственной важности.

— Мисс Тайл — самый талантливый целитель в Академии. И это не моё частное мнение. Её дипломный проект по регенерации мягких тканей с использованием лунного мха и алхимической вытяжки из перьев грифона признан выдающимся. Профессор Вязель, который за тридцать лет не похвалил ни одного студента, лично, слышите, лично рекомендовал её для участия в закрытой грантовой программе.

Я уставилась на него, забыв, как дышать. Воздух застрял в лёгких. Он говорил это с такой гордостью, будто мои достижения были его собственными. Будто он сам, своими руками, вырастил этот мох и препарировал грифона. Будто каждое моё пересданное на «отлично» заклинание было его личной победой. Будто он действительно знал, о чём говорит, а не повторял сплетни из коридоров. Будто он действительно мной восхищался, а это восхищение было глубже простого флирта. Это было публичное признание, удар по лицу всех, кто считал мою учёбу блажью. И он нанёс его, не моргнув глазом.

— Ах, как мило! — Леди Монтгомери улыбнулась, но её глаза, холодные, как вода в проруби, оставались стеклянными. Мускул на её шее дрогнул. Она поняла вызов. — Но, конечно, после замужества такие… увлечения придётся оставить. Правда, Корнелиус? Это забавно для юной девицы, но жена лорда не может возиться в крови, как мясник.

— Несомненно, — кивнул Корнелиус, с важным видом поправляя монокль. Стекляшка сверкнула, и я увидела в ней своё искажённое, попавшее в ловушку отражение. — Моя жена не будет работать. У неё будет всё необходимое. Дом, где тридцать две комнаты. Прислуга, которая будет предугадывать её желания. Наряды из столицы для каждого времени года. Зачем ей пачкать руки?

— А если она захочет работать? — спросила Сесиль, откладывая вилку. Её голос прозвучал тихо, но в нём прозвенела лёгкая, заметная сталь. Это был звон вынимаемого из ножен клинка. Она даже не смотрела на Корнелиуса, она разглядывала свой бокал, но всё за столом напряглись.

— Зачем? — Корнелиус выглядел искренне озадаченным, как человек, которому предложили ходить на руках, когда есть ноги. Его брови полезли на лоб. — У неё будет всё. Я обеспечу. Абсолютно всё. Это мой долг, как мужа, запереть её в золотой клетке, где ей не придётся думать ни о чём, кроме меня и наследников.

Лайам ничего не сказал. Ни слова. Ни звука. Он просто смотрел на Корнелиуса. И в его взгляде было что-то такое, отчего мне захотелось спрятаться под стол, прикрыв голову руками. Тот самый взгляд, который я видела на боевых турнирах по магическому фехтованию — за долю секунды до того, как он наносил решающий, сокрушительный удар. Взгляд оценки расстояния до цели. Взгляд анатома, изучающего слабые места. Взгляд убийцы, который уже наметил траекторию клинка. Если бы взгляды могли убивать, Корнелиус рассыпался бы в прах, даже не поняв, что умер. За столом повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают фитили свечей, как будто огонь тоже боялся издать лишний звук.

И в этой звенящей, натянутой до предела тишине, когда даже моё сердце, казалось, перестало биться, чтобы не нарушать момент, леди ap’Шайн, истинная королева этой шахматной партии, поставила ферзя на доску.

— Кстати, о личной жизни, — внезапно произнесла она, промокая губы салфеткой белее первого снега, и я почувствовала, как внутри всё сжимается в спазме чистой паники. Сворачивается в чёрную дыру. Она смотрела на меня с тёплой, почти материнской улыбкой, но в её глазах, острых, как осколки алмаза, плясало точное знание того, что она делает. — Эйра, дорогая, у тебя есть молодой человек? Только честно. За столом свои.

Вопрос повис в воздухе, как раскалённый шар, готовый взорваться. Это был не вопрос. Это была детонация. Всё замерло. Время остановилось. Леди Монтгомери перестала жевать и превратилась в соляной столп. Мать застыла с вилкой в руке, и кусочек мяса, наколотый на зубцы, дрожал, как живой. Даже мой отец, вечно отсутствующий, витающий в своих мыслях о бухгалтерии и состоянии конюшен, оторвался от своей тарелки и поднял глаза, почувствовав в воздухе запах озона перед смертельным ударом молнии.

И в этот самый момент Лайам, который как раз поднёс бокал с водой к губам, сделал то, чего не ожидал никто. Он поперхнулся. Громко. Драматично. Эпично. С таким кашлем, будто вода в бокале превратилась в лаву. С брызгами, разлетевшимися на скатерть. С хрипом, от которого вздрогнули все. Все взгляды мгновенно, как подхлёстнутые кнутом, обратились к нему. Лайам кашлял, задыхаясь, прижимая салфетку к губам, и его глаза слезились, краснели, выдавая панику, которую он так тщательно скрывал.

Сесиль, с едва скрываемой улыбкой, заботливо похлопала его по спине — хлопки звучали, как выстрелы. Марк, ничего не понимая, но действуя на автомате, протянул ему свой бокал. Лорд ap’Шайн, величественный и неподвижный, смотрел на сына с лёгким недоумением, приподняв одну бровь на миллиметр. Этот миллиметр был криком «Я вырастил идиота?».

— Простите, — прохрипел Лайам, наконец откашливаясь и вытирая рот тыльной стороной ладони. Голос его был сорван, хрипл, выдавал всё. — Не в то горло попало.

Я отвернулась. Резко. Слишком резко, до хруста в шейных позвонках. Наши взгляды встретились на долю секунды — его, растерянный, почти панический, с немым криком «прости-меня-я-идиот», и мой, полный ужаса и, к чёрту, нежности, — и я поспешно уставилась в свою тарелку, чувствуя, как горят щёки. Как пылает лицо. Как пожар перекидывается на шею, на грудь, на кончики ушей.

Он знал. Он всё знал. Он знал, о чём я думаю в этот самый момент, когда меня спрашивают, свободна ли я. О ком я думаю, чьё лицо стоит у меня перед глазами, пока я сижу рядом с женихом. И его реакция, этот приступ удушья, была красноречивее любых слов, громче любых признаний в любви. Она кричала на весь зал: «Я боюсь, что она скажет „нет“, но ещё больше я боюсь, что она скажет „да“ про кого-то другого».

— Нет, — сказала я, отвечая на вопрос леди ap’Шайн, и мой голос, к моему собственному изумлению, прозвучал ровно. Спокойно. Почти безразлично. Как у дорогого адвоката. Как у человека, который только что солгал под присягой и не моргнул. — У меня нет молодого человека.

И тут Райан засмеялся. Мой старший брат. Тихий, вечно погружённый в себя Райан, который весь вечер сидел молча, уткнувшись в свою тарелку, как в спасательный круг, и делал вид, что его здесь нет, что он не свидетель этого балагана. Он вдруг издал странный, сдавленный смешок. Короткий, похожий на всхлип. Все посмотрели на него. Он попытался замолчать, сжать губы в тонкую линию, но смех прорывался сквозь них, шипел, булькал, и его плечи тряслись. Он смотрел не на меня. Он смотрел на Лайама, а потом переводил взгляд обратно в тарелку, как будто там была написана самая смешная шутка в мире.

— Райан, — произнесла мать ледяным тоном, который мог бы заморозить океан. Её челюсть была сжата так, что слова выходили процеженными сквозь зубы. — Что смешного? Поделись с нами. Всем интересно.

Он поднял глаза. Медленно. Встретился взглядом сначала с матерью — и его веселье поугасло. Потом с отцом — и плечи опустились. Потом, на долю секунды, с Лайамом — и в этом обмене взглядами было больше смысла, чем во всех дипломатических нотах вместе взятых. Лайам едва заметно, одними зрачками, покачал головой. «Не смей». И Райан резко замолчал. Смех оборвался так же внезапно, как и начался, будто ему перекрыли кислород.

— Ничего, — сказал он, откашливаясь в кулак, и его голос звучал глухо. — Просто вспомнил кое-что. Старую шутку. Извините. Нервы.

Но я видела. Я, чья специализация — замечать мельчайшие детали, видела, как он бросил быстрый взгляд на Лайама. Взгляд, полный значения, заговорщицкий, тот самый, каким сообщники обмениваются на месте преступления. И как Лайам едва заметно покачал головой, давая сигнал «Заткнись, всё под контролем». Они что-то знали. Что-то, о чём не говорили вслух. Что-то, что связывало нас с Лайамом крепче любого заклинания, и это «что-то» было настолько очевидно для моего брата, что он не мог сдержать истерического смеха.

Леди ap’Шайн, казалось, ничего не заметила. Или сделала вид. Она была профессионалом высочайшего класса. Она улыбнулась мне, отпила глоток вина из своего бокала, оставив на хрустале след помады, и произнесла фразу, которая добила меня окончательно:

— Жаль, — сказала она, растягивая слово, как шёлк. — Очень жаль. Такой девушке, как ты, Эйра, нужен кто-то особенный. Не просто жених. Не просто титул. Нужен кто-то, кто будет ценить не только твою красоту, которая, поверь мне, бросается в глаза, но и твой ум. Твой талант. Кто-то, кто не будет запирать тебя в четырёх стенах, как певчую птицу, которой подрезают крылья, чтобы она не улетела из золотой клетки.

И пока воздух ещё звенел от этой убийственной реплики, которая прошлась катком по семейству Монтгомери, заставив их буквально окаменеть, Сесиль, с грацией кошки, играющей с мышью, подхватила эстафету.

— Полностью согласна с матушкой, — её глаза весело блеснули, в них горел бесенячий огонь. Она смотрела прямо на меня, но слова явно предназначались другой мишени. — Кстати, Лайам, раз уж ты у нас тут самый умный и всех знаешь… Ты не знаешь кого-нибудь подходящего для Эйры? Такого, чтобы и в бой, и в пир, и целоваться умел?

Лайам, который только-только пришёл в себя после кашля и рискнул сделать ещё один глоток, снова замер. Бокал застыл на полпути к губам. Его глаза, серые, как штормовое море, метнулись к матери, ища поддержки и не находя её, потом к Сесиль, в которой плескалось чистое торжество, потом, медленно, ко мне. И я утонула в этом взгляде. На секунду мир исчез. Не было стола, Монтгомери, родителей. Был только он.

— Возможно, — сказал он, и его голос звучал хрипло и осторожно, как у сапёра, обезвреживающего мину. Он опустил бокал на стол, не сводя с меня глаз. — Но я не уверен, что он ей подходит. Что он достоин. Что она согласится.

— А ты спроси, — посоветовала Сесиль, и я готова была поклясться на фамильном древе, что она подмигнула мне. Открыто. Нагло. Прекрасно.

Я сидела, глядя в тарелку, где уже остывал суп, и чувствовала, как горят щёки, как бешено колотится сердце где-то у горла, как дрожат пальцы, сжимающие вилку. Этот ужин превращался не просто в фарс. Он превращался в театр абсурда, в грандиозный спектакль с высокими ставками, где все знали свои роли, кроме меня. Где я была и главным призом, и единственным зрителем, который не понимает правил игры. Корнелиус дулся, надувая щёки, леди Монтгомери метала молнии из своих фарфоровых глаз, моя мать пыталась сохранить лицо, рассыпающееся, как штукатурка, а семья ap’Шайн, кажется, получала искреннее, извращённое удовольствие от этого сожжения заживо.

А Лайам смотрел на меня. И в его взгляде было обещание. Тяжёлое, мужское, нерушимое обещание. Обещание того, что этот разговор не закончен. Что он будет иметь продолжение. В коридоре, в саду, под лестницей, да где угодно. Что он вытрясет из меня правду, даже если для этого придётся прижать меня к стене. И от этого обещания, от этого голодного, собственнического взгляда, который не смягчали ни свечи, ни присутствие родителей, у меня перехватывало дыхание. Сердце пропустило удар. Потому что я хотела этого продолжения. Больше жизни.