Глава 42

Лайам ap’Шайн стоял у высокого, в пол, окна в гостиной особняка Тайл, и мир за стеклом умирал — красиво, мучительно, как умирает все живое поздней осенью. Ветер рвал с ветвей последние листья, швырял их оземь, гонял по серым дорожкам сада сухие, скрученные трупики былой зелени, и в этом хаосе было что-то до боли созвучное тому, что творилось у Лайама внутри.

Ужин закончился. Наконец-то. Долгий, выматывающий душу спектакль, где каждое слово было отравленной стрелой, завернутой в шелк светской любезности, где улыбки напоминали оскал, а смех звенел как битое стекло.

Гости, эти разряженные стервятники, постепенно расползались по огромному дому, и Лайам слышал их голоса — приглушенные, тягучие, словно патока. Монтгомери, эти старые денежные мешки, удалились в библиотеку с лордом Тайлом, обсуждать что-то скучное до зубовного скрежета — торговые пошлины, брачные контракты, политические интриги, плевать.

Леди ap’Шайн и леди Тайл, две аристократки с тридцатилетним стажем светских боев, засели в малой гостиной за чаем, обмениваясь колкостями с той убийственной грацией, которая дается только десятилетиями практики. А Эйра… Эйра выскользнула в сад.

Он видел этот момент. Видел, как она коротко, сухо бросила что-то про духоту — ложь, конечно, ложь, потому что в гостиной было холодно, как в склепе, — и вышла через стеклянные двери на террасу. Видел, как она спускалась по каменным ступеням в сад — прямая, как натянутая струна, напряженная до предела, с подбородком, вздернутым так высоко, словно она бросала вызов всему миру. Ветер тут же вцепился в ее платье, в волосы, в край шали, но она даже не поежилась — просто пошла дальше, вглубь аллеи, под голые черные ветви, и каждый инстинкт Лайама, каждый нерв, каждая клетка его тела заорали в унисон: «Иди за ней! Будь рядом! Не оставляй ее одну, ты, чертов дурак!»

Но он не пошел. Не сейчас. Потому что сначала ему нужно было поговорить с Райаном. Выяснить все раз и навсегда. Разрубить этот узел, который затягивался между ними уже три недели — с того самого момента, как они заключили тот дурацкий, пьяный, совершенно безумный спор.

Райан Тайл стоял у камина. Его бокал с темно-красным вином — рубиновым, густым, почти черным в полумраке — медленно вращался в длинных пальцах, и отблески пламени плясали в стекле, в жидкости, в его глазах. Он смотрел в огонь, но Лайам знал: он ждет. Ждет этого разговора. Ждет уже битый час, с того самого момента, как они переглянулись за ужином, когда Эйра встала и вышла из-за стола. Лицо Райана было задумчивым, почти мрачным — лицо человека, который готовится услышать то, что ему не понравится.

— Ну? — голос Райана прозвучал глухо, без интонации. Он даже не обернулся. — Долго ты еще будешь сверлить взглядом мою спину? Я чувствую дыру между лопаток уже минут десять.

Лайам подошел. Тяжелые шаги по паркету — каждый звук отдавался в висках. Он остановился рядом, почти плечом к плечу, и тоже уставился в огонь. Они стояли так — два боевых мага, два ветерана, прошедших вместе через три кровавых турнира, две дуэли, одна из которых едва не закончилась смертью, и одну абсолютно безумную вечеринку с участием пьяного тролля, которая стала легендой их курса. Два друга, между которыми сейчас висело что-то огромное, невысказанное, тяжелое, как боевой топор, готовый сорваться с гвоздя и разрубить все, что между ними было.

— Время поджимает, — сказал Лайам. Его голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Так спокойно, что сам Лайам удивился, как ему удалось выдавить этот тон, когда внутри все плавилось и орало. — Ты знаешь.

— Знаю, — ответил Райан. Он не повернул головы. — Месяц почти истек. Три недели, Лайам. Три недели с того вечера в прокуренной таверне «У Гремлина», когда ты, пьяный, с горящими глазами, предложил мне этот дурацкий спор. И ты проигрываешь. Я считал. Она все еще смотрит на тебя как на врага. Ты не получил ни одного танца — ни одного, который бы она признала добровольным. Ни одного свидания. Ни одного знака внимания, который она бы не отвергла.

Лайам усмехнулся. Горько. Криво. Желчь подкатила к горлу. Райан не знал и половины. Не знал, черт возьми, почти ничего. Он не знал про долгие вечера в библиотеке, где Эйра поправляла его руки на магическом муляже — тонкие пальцы на его запястьях, теплое дыхание где-то рядом, — и краснела, заливалась краской до корней волос, когда он наклонялся слишком близко и шептал ей на ухо что-то про постановку большого пальца.

Не знал про ночь на чердаке Академии, когда они вдвоем, в кромешной темноте, искали сбежавшую кошку-нечисть, и она случайно врезалась в него в темноте, и он почувствовал, как колотится ее сердце — быстро-быстро, как у пойманной птицы. Не знал про поцелуй после той тренировки — поцелуй, на который она ответила, черт возьми, ответила, даже если потом неделю отказывалась это признавать и смотрела на него с такой яростью, будто он украл что-то бесценное.

Не знал про сегодняшний ужин — про то, как леди ap’Шайн, его собственная мать, вонзила нож в грудь Эйры своим светским любопытством, спросив про «того самого загадочного парня», и про то, как Эйра на мгновение, на долю секунды, встретилась с ним взглядом через весь стол, и в ее глазах было не раздражение — паника. И как быстро она отвела глаза, слишком быстро, словно обожглась.

— Она будет моей, — сказал Лайам. И в его голосе не было ни хвастовства, ни бравады, ни вызова. Только спокойная, холодная, непоколебимая уверенность — та уверенность, с какой он выходил на дуэльную площадку, зная, что противник сильнее, но не сомневаясь ни на секунду в своей победе. — Можешь даже не надеяться, что я проиграю.

Райан резко повернулся. Движение было быстрым, почти хищным. Его глаза сузились, превратились в две ледяные щелочки, и он долго, изучающе смотрел на Лайама — так, будто видел его впервые в жизни. Будто перед ним стоял не тот парень, с которым он делил комнату в общежитии, дрался плечом к плечу и напивался до беспамятства, а какой-то незнакомец.

— Ты же понимаешь, — начал Райан медленно, почти по слогам, — что я должен тебя ненавидеть за это? Должен, Лайам. По всем законам дружбы, чести и семьи. Ты — мой лучший друг. Мой боевой товарищ. Человек, которому я доверял свою спину, свою жизнь, свои секреты. И ты заключил со мной спор. На мою собственную сестру. На Эйру. Я должен был ударить тебя еще тогда, в таверне — схватить за грудки и вбить кулак в твою ухмыляющуюся физиономию. Я должен был вызвать тебя на дуэль, когда узнал, что ты ходишь за ней по всей Академии, как привязанный. Я должен был запереть ее в башне и выставить охрану. Я должен был…

— Но ты не ударил, — перебил его Лайам. Спокойно. Ровно. Как нож в масло. — И не вызвал. И не остановил. Ты смотрел, как я кружу вокруг твоей сестры, и молчал. Почему, Райан? Почему?

Райан замолчал. Его челюсть сжалась так, что желваки заходили под скулами. Он отвернулся обратно к огню — резко, почти дергано, — и сделал большой глоток вина. Лайам видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки на бокале — еще немного, и тонкое стекло треснет.

— Потому что я видел, как ты на нее смотришь, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тихо, глухо, почти неохотно, будто каждое слово приходилось вырывать из груди силой. — Я видел это еще тогда Лайам, когда ты появляллся в нашем доме. И когда она только поступила в Академию — маленькая, испуганная, только что выпорхнувшая из школы благородных девиц, где ее учили кланяться, вышивать и улыбаться старым лордам. Ты стоял в коридоре у Восточного зала и смотрел на нее, и у тебя было такое лицо… — Райан замолчал, подбирая слова. — Такое лицо, будто тебя ударило молнией. Будто ты увидел что-то, что искал всю свою безалаберную жизнь. Я подумал — мне показалось. Решил, что это просто удивление. Она ведь изменилась — выросла, расцвела, из угловатого подростка превратилась в красивую девушку. Естественно удивиться. Но потом я видел это снова. И снова. И снова, Лайам. Твой взгляд ни разу не поменялся, с тех пор, как ты впервые начал на нее смотреть.

Лайам молчал. Слова застряли в горле, как кость. Он не знал. Он, черт возьми, понятия не имел, что Райан все это замечал. Он думал, что хорошо прячется — за шутками, за бесконечными подколами, за маской вечного балагура и повесы. Он думал, что его чувства спрятаны глубоко, на самом дне, куда никто не заглядывает. Оказывается — нет. Оказывается, тот, кто знал его лучше всех, видел все с самого начала. С того самого первого дня.

— Спор был просто поводом, — сказал Лайам, и слова давались ему тяжело, как признание в преступлении на смертном одре. — Я заключил его, потому что боялся. Слышишь, Райан? Я, Лайам ap’Шайн, который никогда ничего не боялся — ни дуэлей, ни турниров, ни разъяренных троллей, — боялся подойти к твоей сестре. Просто подойти и сказать: «Эйра, ты мне нравишься». Без шуток, без предлогов, без идиотского пари. Я боялся, что она отвергнет меня. Пошлет куда подальше. Рассмеется в лицо. Боялся, что она увидит во мне того же наглого мальчишку, который дергал ее за косы в детстве и подкладывал лягушек в ее кукольный домик. Спор был щитом, Райан. Предлогом. Если она откажет — ну, это просто игра, просто пари, ничего серьезного, правда ведь? — Лайам горько усмехнулся. — Но теперь мне плевать на спор.

Райан резко повернулся к нему — так резко, что вино плеснулось через край бокала и алыми каплями упало на каминную плиту.

— Что?

— Плевать, — повторил Лайам, и в его голосе наконец зазвенела сталь, настоящая боевая сталь, та, что слышалась на дуэлях. — На желание. На победу. На все, что ты можешь потребовать, если я проиграю. Хочешь моего гнедого жеребца? Забирай. Хочешь коллекционные клинки из Арагона? Они твои. Хочешь, чтобы я прошел голым через главный зал Академии? Да хоть сейчас. Мне плевать. Я просто хочу, чтобы она была моей. Не на месяц — что за дурацкое условие, месяц? Не на год. Не до бала. Навсегда, Райан. Понимаешь? Я хочу просыпаться рядом с ней. Хочу видеть ее улыбку каждое утро. Хочу, чтобы она смотрела на меня не как на врага, не как на друга брата, не как на надоедливого ученика, которому нужно объяснять очевидные вещи. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так, как я смотрю на нее — с трепетом, с обожанием, с абсолютной уверенностью, что это — навсегда.

В комнате повисла тишина. Густая, вязкая, звенящая. Так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в камине и как где-то далеко, в недрах дома, смеются Монтгомери. Райан долго молчал. Его глаза — темные, почти черные сейчас, без обычной насмешливой искорки — изучали лицо Лайама. Искали ложь. Искали привычную ухмылку, искали намек на шутку, на игру, на то, что все это — очередной розыгрыш. И не находили. Потому что прежнего Лайама больше не было. Не было того беззаботного повесы, для которого весь мир был игровой площадкой. Был другой — тот, который стоял сейчас перед ним с открытым забралом, с обнаженным сердцем, готовый принять любой удар.

— Ты серьезно, — сказал Райан. Это был даже не вопрос. Утверждение. Приговор.

— Серьезнее, чем когда-либо в жизни. Серьезнее, чем на выпускном экзамене. Серьезнее, чем на той дуэли с Маркусом, когда он едва не отсек мне руку. Серьезнее некуда.

— И что ты будешь делать? — голос Райана звучал глухо, но в нем уже не было злости. Только усталость. И что-то еще — что-то похожее на… понимание?

Лайам снова посмотрел в окно. Там, за стеклом, в осеннем саду, среди голых ветвей и ворохов мертвых листьев, мелькнул силуэт. Эйра. Она шла по главной аллее, кутаясь в легкую шаль, совершенно не подходящую для такой промозглой погоды, и ветер играл с выбившимися из строгой прически прядями, бросал их ей в лицо, трепал подол нежно-розового платья — того самого, которое она явно ненавидела, которое леди Тайл заставила ее надеть сегодня, потому что розовый «так идет к ее глазам». Эйра была прекрасна. Всегда была прекрасна — с того самого первого дня, когда Лайам увидел ее, семнадцатилетнюю, испуганную, сжимающую книги у груди. Но сейчас, в этом холодном саду, в этом дурацком платье, с этой дурацкой шалью, одна, под серым безжалостным небом — она была прекрасна так, что у Лайама перехватывало дыхание. Физически. Буквально. Как будто кто-то ударил его под дых.

— Я буду ждать, — сказал Лайам, и слова падали тяжело, как камни в воду. — Я ждал много лет, Райан. Все это время я только и мог, что смотреть на нее издалека. Я наблюдал, как она взрослеет, как превращается из испуганной девчонки в сильного мага, в женщину, которая способна разрушить меня одним взглядом. Я ждал долго — подожду еще. Год, два, десять — неважно. Но я не отступлю. И если ты захочешь меня остановить…

Он повернулся к Райану и посмотрел ему прямо в глаза — в упор, без страха, без сомнения.

— … тебе придется меня убить. Потому что по-другому я не отступлюсь. Я буду двигаться вперед, пока не пробью эту стену, которую она выстроила вокруг себя. Или пока не разобьюсь об нее насмерть.

В гостиной повисла такая тишина, что ее можно было резать ножом — густая, дрожащая, наполненная электричеством, как воздух перед грозой. Даже огонь в камине, казалось, замер. Потом Райан вдруг выдохнул — длинно, шумно, — и неожиданно улыбнулся. Криво, горько, но искренне. Так улыбаются люди, которые только что приняли неизбежное.

— Ты идиот, ap’Шайн, — сказал он, покачивая головой. — Полный, безнадежный, клинический идиот. У тебя талант все усложнять. Ты не мог просто подойти и сказать: «Райан, я люблю твою сестру»? Обязательно нужно было городить этот цирк со спорами, пари и тайными воздыханиями? — он замолчал на секунду, вздохнул. — Но, похоже, моя сестра тебе под стать. Она такая же упертая, такая же гордая и такая же безнадежная.

Он протянул руку. Открытую, твердую. Лайам посмотрел на нее — на эту знакомую до последней царапины ладонь, на шрам от тренировочного меча на большом пальце, на фамильный перстень Тайлов — и перевел взгляд на друга. Потом снова на руку. И пожал. Крепко. До хруста.

— Я не подведу ее, — сказал Лайам. — Клянусь честью рода ap’Шайн. Клянусь своей магией. Клянусь всем, что у меня есть.

— Знаю, — ответил Райан, и в его голосе наконец прозвучало что-то теплое, почти братское. — Именно поэтому я до сих пор тебя не убил, придурок. И именно поэтому я не остановлю тебя сейчас. Но, Лайам… — он сжал его ладонь сильнее. — Если ты причинишь ей боль, если заставишь ее плакать, если разобьешь ей сердце — наш разговор будет совсем другим. И рука у меня не дрогнет.

— Не дрогнет, — согласился Лайам. — Но и повода не будет.

Они стояли у камина — два боевых мага, два старых друга, два человека, которые только что прошли через самый тяжелый разговор в своей жизни, — и молча смотрели на огонь. Дрова потрескивали, искры взлетали в дымоход, и что-то старое, тяжелое, что висело между ними три недели, наконец рассеялось, растворилось в тепле пламени.

А где-то там, в саду, под холодным осенним небом, шла девушка, которая даже не подозревала, что только что стала центром самого важного разговора в этом доме. Шла, кутаясь в шаль, пиная носком туфельки сухие листья, злясь на весь мир, на свою мать, на дурацкое розовое платье и на наглого мага по фамилии ap’Шайн, который имел наглость смотреть на нее сегодня так, будто она была единственной женщиной в мире.

И Лайам ap’Шайн, глядя на ее далекий силуэт за стеклом, знал с абсолютной, непоколебимой ясностью: он будет ждать. День, месяц, год, вечность — столько, сколько потребуется. Будет рядом, будет защищать, будет дышать с ней одним воздухом. Но она будет его.

Даже если для этого придется перевернуть весь мир. Даже если для этого придется сразиться с ее собственными демонами — со страхом, с недоверием, с ее убеждением, что он все еще тот мальчишка, который дергал ее за косы. Он разобьет эту броню. Растопит этот лед. Пробьется сквозь все стены, которые она возвела между ними.

Потому что отступать было некуда. Потому что отступать было незачем. Потому что без нее его жизнь была просто серой бессмысленной чередой дней, лишенной солнца. И потому что такая любовь — та, что выдерживает три года молчания, пьяные споры, неловкие объяснения с лучшим другом, — такая любовь не проигрывает. Никогда.