Глава 6

Суббота началась с тишины. Не той тяжелой, ватной, удушающей тишины бессонницы, которая давит на виски раскаленными обручами и заставляет ворочаться до рассвета, проклиная все на свете. А настоящей, наполненной, почти осязаемой, как плотный шелк. Тишины, которую зарабатываешь тяжким трудом, когда проваливаешься в сон без сновидений — глубокий, темный, целительный, как объятия самой ночи — и выныриваешь из него только через девять часов, чувствуя, как тело медленно, лениво наполняется теплым, тягучим, золотистым током жизни.

Я выспалась. Впервые за эту бесконечную, вымотанную, выпитую до дна неделю.

Солнце лезло в окно нахально, без спроса, без стука, как наглый рыжий кот, который однажды решил, что отныне это место принадлежит ему, и никакие преграды его не остановят. Золотистая, медовая полоса света перерезала комнату по диагонали, забралась на кровать, подкралась к подушке и принялась настойчиво, почти игриво щекотать веки. Я зажмурилась сильнее, до цветных кругов перед глазами, пытаясь притвориться, что ничего не происходит, что до будильника еще целая вечность, что можно еще поваляться. Перевернулась на другой бок, уткнулась носом в прохладную, мятую ткань одеяла, свернулась калачиком, поджав колени к груди, но организм, измученный четырьмя ночами бесполезного, выматывающего ворочания, наконец-то сдался. Он не хотел бороться. Он требовал заслуженной, честно заработанной награды в виде ленивого, никуда не спешащего, бархатного утра.

Я потянулась всем телом, от кончиков пальцев до пяток, и позвоночник издал тихий, довольный, почти кошачий хруст. В комнате стояла та самая идеальная тишина, которая бывает только тогда, когда ты в ней одна. Абсолютно одна. Кровать Миры была аккуратно, почти педантично застелена — она уехала к родителям сразу после пар в пятницу, сбежала, даже не дождавшись ужина, набив сумку артефактами и грязными мантиями. Я осталась одна. Свободная. Никем не контролируемая. И, самое главное, никем не донимаемая.

Потому что последние четыре дня Лайам ap’Шайн меня не трогал.

После того вечера в аудитории, после того, как я ушла с ледяным, пропитанным обидой и гордостью «разберись в своей голове», я ждала бури. Я готовилась к ней, как к долгой, изнурительной осаде. Я прокручивала в голове десятки сценариев: он подойдет в коридоре, перегородив путь широким плечом; он перехватит меня после пар у выхода из целительского корпуса, схватит за локоть; он, возможно, даже рискнет подкараулить у самого общежития, игнорируя бдительную комендантшу и магическую сигнализацию. Я репетировала ответы перед зеркалом. Я оттачивала ледяной, неприступный тон, продумывала, как буду смотреть сквозь него, как пройду мимо, не замедляя шага, как сохраню лицо.

Я была готова к войне. К настоящей, полномасштабной войне. А он не пришел. Просто не появился.

В понедельник я с утра до позднего вечера сканировала взглядом коридоры боевого факультета, делая вид, что просто иду по делам, просто занесла учебники в библиотеку, просто решила прогуляться. Во вторник я слишком долго и придирчиво выбирала стол в общей столовой, чтобы видеть входные двери и засечь момент его появления. В среду я поймала себя на том, что вслушиваюсь в разговоры за соседними столиками, выискивая упоминания его имени, его фамилии, хоть что-то. В четверг злость достигла пика — я злилась на него яростно, до зубовного скрежета, за то, что он заставил меня ждать, за то, что я вообще жду, за то, что я думаю о нем. В пятницу я уже злилась только на себя. Потому что вместо облегчения от его отсутствия, вместо долгожданного покоя я чувствовала… что?

Беспокойство? Глухое, ноющее, как старая рана? Пустоту? Разочарование, от которого сводило желудок? Нет. Точно не разочарование. Этого слова я боялась больше всего. Я же сама его прогнала. Сама, своими словами, своей гордостью. Я сказала ему разобраться. Он разбирался. Настолько хорошо, настолько основательно, что растворился в воздухе, как утренний туман, как дым от погасшей свечи.

Мира, вернувшись в среду, застала меня за бессмысленным, механическим перекладыванием учебников. Я уже в третий раз расставляла их строго по алфавиту, хотя обычно мне было глубоко, абсолютно безразлично, где лежит «Основы анатомии» по отношению к «Теории магических потоков». Лишь бы под рукой были.

— Ты чего? — спросила она, скидывая туфли в угол и с тяжелым вздохом падая на кровать. В ее голосе сквозило подозрение, смешанное с искренним беспокойством.

— Ничего, — ответила я слишком быстро и слишком резко. Слишком громко.

Мира хмыкнула, вытянулась на покрывале и уставилась в потолок, закинув руки за голову.

— Знаешь, когда человек перекладывает учебники в сотый раз, это значит, что он ждет вестей. Или человека. Или чуда. Или все сразу.

— Я не жду. Ничего и никого.

— Конечно, нет. — Она лениво повернула голову и посмотрела на меня с высоты своего возраста и опыта. — Просто скажи ему, что ты злишься. Мужчины не понимают намеков. Они понимают только слова. Желательно короткие и с глаголами.

— Я не злюсь!

— Ты перекладываешь учебники по алфавиту, Эйра. Это крик о помощи. Клинический симптом.

Я тогда промолчала, стиснув зубы до скрежета. Мира была умной. Слишком умной для моей же пользы. Слишком проницательной.

И вот наступила суббота. День, когда я могла не думать о нем. День, который принадлежал только мне. День свободы.

Я вылезла из теплой, уютной постели, накинула мягкий, пушистый халат, который Мира называла «безразмерным счастьем» и грозилась выкинуть, и побрела в умывальную комнату. Коридор женского общежития тонул в утренней полудреме. Все двери были плотно закрыты — соседки либо разъехались по домам, либо отсыпались после тяжелой учебной недели, наглухо задёрнув шторы. В умывальной пахло мятной пастой, влажной керамикой и мыльной пеной. Я умылась ледяной водой, фыркая и отплевываясь, привела волосы в относительный порядок, чувствуя, как прохлада смывает остатки сна, освежает мысли.

Я уже собиралась вернуться в комнату, чтобы наконец позавтракать в тишине и гордом одиночестве, как вдруг замерла.

Шаги. Тяжелые, уверенные, мужские. Они раздавались в дальнем конце коридора, приближаясь, не сбавляя темпа. В женском общежитии. На третьем этаже. Где комендантша, которая зорче сторожевого цербера, не пропускала даже почтальонов с уведомлениями, даже курьеров с доставкой.

Я застыла у своей двери, не в силах пошевелиться. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом заколотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Нет. Не может быть. Этого не может быть. Это ошибка. Случайность. Или я еще сплю, и это продолжение моего лихорадочного сна.

Шаги стихли прямо за моей спиной. Тишина стала абсолютной. Оглушительной. Стук в дверь. Три удара. Коротких. Спокойных. Уверенных. Без той наглой, развязной самоуверенности, которая была в нем обычно, но и без тени сомнения или робости. Так стучат, когда точно знают, что им откроют.

Я не двинулась. Стояла, вцепившись побелевшими пальцами в край халата, и смотрела на деревянную поверхность двери, за которой чувствовалось чужое, напряженное присутствие. Может быть, если замереть и не дышать, он уйдет? Решит, что ошибся? Что меня нет? Что я уехала?

— Эйра, я знаю, что ты там. — Голос Лайама прозвучал приглушенно, но каждое слово было четким, как удар хрусталя о стекло. — Открывай.

Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный, сумасшедший пульс. Как он прошел? Какого демона он здесь делает в субботу в восемь утра? Как он вообще узнал номер моей комнаты?

— Эйра, — повторил он. Терпеливо. Спокойно. Сдержанно. Это было хуже, чем если бы он ломился в дверь с криком.

— Что тебе нужно? — выдавила я, надеясь, что голос звучит ровно, холодно, с ледяным безразличием. Он не звучал. В нем была хрипотца только что проснувшегося, растерянного человека, и это бесило до скрежета зубовного.

— Поговорить.

— Мы не договаривались.

— Поэтому я и пришел.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать рассыпавшееся самообладание по кусочкам. Поправила халат, убедилась, что запахнут как следует, что не видно ничего лишнего. Провела ладонью по волосам, хотя это было уже безнадежно. Потом, набравшись смелости, которая рождалась где-то глубоко в животе и поднималась к горлу горькой, обжигающей волной, повернула ручку.

Он стоял на пороге моей комнаты. В женском общежитии. На пороге моей личной, заповедной территории. И выглядел так, будто это самое естественное, самое правильное место в мире.

На нем была простая белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, открывающая ключицы и смуглую, гладкую кожу. Темные брюки сидели идеально, подчеркивая длинные, сильные ноги. Волосы, вечно взлохмаченные, словно он только что встал с постели и даже не удосужился причесаться, сегодня выглядели… причесанными. Более того — они были уложены. Не идеально, не вылизанно, но видно было, что он старался. Это пугало больше, чем если бы он явился в полной боевой форме. В руках он держал небольшую коробку из плотного, дорогого картона, перевязанную тонкой атласной лентой цвета слоновой кости.

Я уставилась на коробку. Потом на него. Потом снова на коробку.

— Ты… — голос предательски сел. Я прокашлялась, чувствуя, как краска заливает щеки. — Как ты прошел?

— Дверь была открыта, — сказал он с невозмутимым видом, будто это объясняло абсолютно всё. — Я просто вошел.

— Там комендантша! — Я почти шипела, чувствуя, как возмущение и неверие борются во мне с чем-то, подозрительно похожим на восхищение. — Там магическая защита! Сигнализация! Артефакты слежения!

— Ах, это. — Он улыбнулся одним краешком губ, и в серых глазах мелькнуло что-то довольное, почти мальчишеское. — Добрая женщина. Сказала, что я могу подняться, если буду вести себя очень тихо и никому не мешать.

Я открыла рот. Закрыла. Потом открыла снова, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой. Комендантша, которая двадцать лет не пускала в общежитие даже почтальонов с заказными письмами, пропустила Лайама ap’Шайна? В восемь утра? В субботу?

— Ты что, приворожил ее? — выдохнула я, не веря в реальность происходящего.

— Я был вежлив. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у девушек подкашивались колени, а у преподавателей возникало желание перепроверить зачетки. Улыбка была мягкой, почти ленивой, но в глубине глаз плясали бесенята. — И принес ей пирожное. Свежее.

— Ты принес пирожное комендантше, чтобы пробраться в женское общежитие? — В моем голосе смешались неверие, возмущение и какое-то истеричное, нервное восхищение этой запредельной, беспросветной наглостью.

— Чтобы увидеть тебя, — поправил он, и улыбка стала мягче, серьезнее, глубже. — Пирожное было побочным эффектом. Стратегическим шагом. Отвлекающим маневром.

Я скрестила руки на груди, стараясь не обращать внимания на то, что стою перед ним в халате, с мокрыми после умывания волосами, которые уже начинали виться непослушными кольцами, и без капли косметики. Он смотрел на меня так, будто я была в бальном платье из королевского гардероба, и это сбивало с толку больше всего.

— У тебя есть ровно минута, — сказала я, выпрямляясь и принимая максимально неприступный, ледяной вид. — Говори.

— Минуты мало. — Он прислонился плечом к дверному косяку, загораживая собой выход. Жест был расслабленным, почти небрежным, но я чувствовала в нем скрытую, дремлющую силу. — Я пришел по делу. Занятия. Я готов.

— Сейчас? — Я не смогла скрыть изумления, и брови поползли вверх. — В восемь утра субботы?

— Почему бы и нет? — Он кивнул на коробку в своих руках, будто это был главный, неопровержимый аргумент. — Я даже принес завтрак. Круассаны из той маленькой пекарни на Южной площади. С шоколадом и ванилью. Ты ведь такие любишь?

Я моргнула. Растерянно, пораженно. Откуда он знает, какие круассаны я люблю? Я никогда не говорила ему об этом. Никогда не покупала их при нем. Никогда даже не упоминала. Сердце сделало странный, головокружительный кульбит, и я поспешно спрятала это ощущение за маской холодности.

— Я не собираюсь заниматься с тобой в субботу утром, — сказала я твердо, чеканя каждое слово, будто это был приговор. — Тем более в моей комнате. Это абсолютно исключено.

— А я и не предлагал в твоей комнате. — Он приподнял одну бровь, и в этом жесте было что-то такое… спокойное. Уверенное. Выверенное. — Я подумал, что в городе будет удобнее. Меньше отвлекающих факторов. Никто не будет врываться без стука, никто не будет заглядывать через плечо, никто не устроит сцену ревности.

— В городе? — Я почувствовала, как внутри зарождается нехорошее, тревожное предчувствие, смешанное с опасным, щекочущим нервы любопытством.

— Ну да. — Он говорил так, будто это было очевидно, будто он обсуждал погоду. — Я снял комнату в «Золотом драконе». Там тихо, спокойно, никто не помешает. И кофе варят отличный, я лично проверял. Имбирный латте с корицей, если я не ошибаюсь?

Я уставилась на него, пытаясь осознать услышанное. «Золотой дракон» был лучшей гостиницей в городе. Дорогой. Статусной. Там останавливались только приезжие преподаватели из столицы, зажиточные купцы и очень богатые гости. Снять там комнату на целый день стоило целое состояние.

— Ты снял комнату в гостинице, — медленно, с расстановкой произнесла я, — чтобы заниматься целительством.

— А что такого? — Он выглядел искренне удивленным моей реакцией. — Тебе же нужна была тишина. Или ты предпочитаешь, чтобы к нам снова кто-то ворвался посреди занятия? Или чтобы нас обсуждала вся Академия, пережевывая сплетни за обедом?

Он ударил точно в больное место, и я прикусила губу. Воспоминания о том вечере в аудитории были слишком свежи, слишком болезненны. Взгляд ректора, перешептывания в коридорах, многозначительные улыбочки сокурсников.

— Лайам, сейчас восемь часов утра. Суббота. — Я попыталась взять себя в руки, вернуть голосу твердость. — Я не готова к…

— К чему? — Он склонил голову к плечу, и белая рубашка натянулась на широких плечах. Взгляд его был пристальным, изучающим, прожигающим. — К занятиям? К тому, чтобы побыть со мной наедине? Боишься?

— Я ничего не боюсь, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна злости. Он давил на нужные рычаги, он знал, на что нажимать, и это бесило. — Просто у меня другие планы.

— Какие? — Он не отступал. Голос был мягким, но настойчивым, обволакивающим.

— Это не твое дело, ap’Шайн.

— Эйра. — Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отступила. Это была ошибка. Роковая, непоправимая ошибка. Он оказался внутри комнаты, и расстояние между нами сократилось до опасного, пронзительного, электрического. Он был так близко, что я чувствовала запах мяты и озона — тот самый запах, который преследовал меня в кошмарах и лихорадочных снах последние дни. — Я серьезно. Я хочу учиться. По-настоящему. Я не спал три ночи, разбирая твои записи. Я сдал зачет по анатомии на высший балл. Я пришел не играть.

Я смотрела на него, и внутри меня боролись две силы. Одна кричала, что это идиотская затея, что нельзя оставаться с ним наедине, что он опасен для моего спокойствия, для моего сердца, для той хрупкой защиты, которую я выстраивала с таким трудом. Другая, тихая и настырная, шептала: «Он пришел. Он сделал первый шаг. Ты же этого хотела. Ты этого ждала. Ты этого жаждала».

— Сегодня не могу, — сказала я, отступая еще на шаг. Моя нога уперлась в ножку кровати.

— Почему?

— У меня дела.

— Какие дела?

— Мои. — Я подняла подбородок, глядя на него с вызовом. — Я не обязана отчитываться перед тобой.

Он смотрел на меня долго, пристально, изучая. Я чувствовала, как он сканирует мое лицо, пытается прочитать эмоции, понять, вру ли я. Я выдержала взгляд. Это была правда. У меня были дела. Важные. Личные. И я не собиралась их отменять ради него.

— Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе я не услышала обиды. Только какое-то новое, незнакомое спокойствие. Терпение. Сдержанность. — Тогда в другой раз.

— В другой раз, — подтвердила я, стараясь, чтобы это прозвучало не как обещание, а как отсрочка приговора.

Он протянул мне коробку.

— Это хотя бы возьми. Не пропадать же добру.

Я хотела отказаться. Я открыла рот, чтобы сказать, что мне ничего от него не нужно, что я сама могу купить себе круассаны, что это неуместно, но рука потянулась к коробке сама, предательски, помимо моей воли. Пальцы сомкнулись на теплом картоне. Коробка была теплой. Пахло ванилью, маслом и свежей выпечкой. Домашним уютом, которого у меня не было.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, уши. Я ненавидела себя за это.

Лайам улыбнулся. Мягко. Почти нежно. Так, как не улыбался никогда раньше — без наглости, без вызова, без той игровой опасности, которая всегда была в нем. Это была улыбка человека, который готов ждать.

— Удачного дня, Эйра.

Он развернулся и вышел в коридор. Я смотрела ему вслед, завороженная. Его шаги были спокойными, размеренными, уверенными. Он не обернулся. Не бросил прощального взгляда через плечо. Просто ушел, оставив после себя звенящую тишину и запах мяты. И что-то еще. Что-то, от чего мое сердце билось где-то в горле, а пальцы дрожали.