Глава 7

Я захлопнула дверь.

Звук получился оглушительным — дерево глухо, с тяжелым, утробным стуком ударилось о косяк, пружина замка лязгнула, как капкан, и в пустом коридоре, должно быть, эхом прокатился этот резкий, полный отчаяния щелчок. Я прислонилась к двери спиной, чувствуя, как холодные, грубо отесанные доски прожигают лопатки сквозь тонкую, почти невесомую ткань халата. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми я вцепилась в дверную ручку так, словно это была единственная опора в рушащемся мире.

За дверью было тихо. Ни шагов, ни вздохов, ни шороха одежды. Просто тишина, такая густая, такая плотная, что я физически ощущала её тяжесть, как мокрое одеяло. Он ушел? Правда ушел?

Я задержала дыхание, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Ничего. Только мое собственное сердцебиение — бешеное, сбивчивое, как у загнанного в угол зверька, который мечется в клетке и не находит выхода. Я медленно, судорожно выдохнула, прислонилась затылком к прохладной, спасительной двери и закрыла глаза. Веки горели.

На столе, где горой были свалены учебники по целительству, конспекты, схемы энергетических потоков и мой старенький травяной справочник, сиротливо темнела коробка. Обычная картонная коробка, перевязанная простой бечевкой, но я смотрела на нее так, будто это была ловушка. Капкан с приманкой. Круассаны. Еще теплые, судя по тому, как тонкий парок поднимался над приоткрытым клапаном, дразня маслянистым, сладковатым ароматом, который заполнил всю комнату.

Я уставилась на коробку, и в голове, словно раскаленные гвозди, забивались вопросы, один больнее другого. Какого демона он вообще здесь делал? На пороге моей комнаты. В восемь утра. В субботу. Проникнув сквозь магическую защиту, обаяв комендантшу, которая двадцать лет была неприступной, как крепостная стена.

Я машинально поправила волосы, хотя они не растрепались. Просто нужно было занять руки, чтобы не думать о том, как он стоял здесь, прислонившись плечом к косяку, заполняя собой весь дверной проем, с этой своей ленивой, наглой улыбкой. С круассанами из пекарни «У Элинор» — той самой, что на углу Рыночной площади, где выпечка стоит бешеных денег и где я ни разу, слышите, ни разу при нем не упоминала.

Я бывала там ровно два раза. Оба — после стипендии, когда могла себе это позволить, когда чувствовала, что заслужила маленький праздник. И оба раза — одна, тайком, как будто совершала маленький, стыдный грех. Сидела у окна с чашкой травяного чая, смотрела на площадь и наслаждалась тем, что никто меня не знает, никто не дергает.

Откуда он знает? Откуда, демоны его раздери?

— Неважно, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал резко, чуть хрипло, разрывая тишину комнаты, как удар хлыста. — Сегодня мой день. И никакой Лайам ap’Шайн мне его не испортит.

Я с силой потерла лицо ладонями, прогоняя остатки сна и этот противный, липкий страх пополам с… нет. Никакого «с». Только раздражение. Только злость.

Я взяла себя в руки. Буквально — обхватила запястья, чувствуя, как пульс постепенно замедляется, как кровь перестает грохотать в ушах. Сегодня действительно был особенный день. День, которого я ждала целую неделю, а на самом деле — гораздо дольше. Месяцы. Годы.

Мой заказ. Мои книги.

Улыбка тронула губы сама собой — сначала робко, недоверчиво, а потом все шире, пока я не почувствовала, как теплеет в груди, как отпускает ледяной узел, стянувший солнечное сплетение. Я представила, как через пару часов буду держать их в руках. Пять томов. Пять сокровищ. Моя личная сокровищница.

Я закрыла глаза и перечислила их мысленно, как молитву, как заклинание.

«Основы регенерации тканей» — новейшее издание, которое я ждала четыре месяца. С комментариями самого магистра Эрвина, того самого, что в одиночку спас целый батальон после битвы у Мертвого ущелья, того, чьи лекции я конспектировала до дрожи в пальцах, до рези в глазах.

«Энергетические потоки в целительстве» — та самая книга, которую Мира выпросила у знакомого библиотекаря из закрытого фонда. Специально для меня. Потому что она знала, как долго я охотилась за этим изданием, сколько запросов отправила и сколько отказов получила.

«Редкие травы и их применение» — с иллюстрациями, выполненными самой госпожой Эллен. Говорят, она рисовала их в молодости, еще до того, как открыла свою знаменитую лавку, и каждый стебелек, каждый лепесток на этих страницах был выверен до мельчайшей жилки, до тончайшего волоска.

«Анатомия для магов-целителей» — с атласом, который я мечтала изучить до последней нервной нити. Там были такие детализации, такие подробности, каких не найти ни в одном учебнике Академии.

И главное. То, ради чего я три года оббивала пороги букинистических лавок, писала запросы в библиотеки других городов, даже пыталась договориться с частными коллекционерами, которые смотрели на меня, девятнадцатилетнюю студентку, как на назойливую муху.

«Секреты древней целительской магии».

Я представила, как открою первую страницу. Как вдохну запах старой бумаги — чуть сладковатый, с нотками ванили и времени, запах, который может понять только тот, кто любит книги. Как проведу пальцами по шершавому, потемневшему от веков переплету, чувствуя под подушечками каждую царапинку, каждую неровность, каждую букву. Как буду делать пометки на полях тонким карандашом, выписывать формулы, сидеть до глубокой ночи с чашкой травяного чая, завернувшись в старый, уютный плед, и мир за окном перестанет существовать.

Это было счастье. Настоящее. Тихая, спокойная, никому не заметная радость. Моя радость. А потом — родители. Мать прислала записку еще вчера вечером. Сложенный вчетверо листок, знакомый, чуть нервный почерк: «Ждем к обеду. Отец хочет обсудить твои успехи. И, пожалуйста, приведи себя в порядок».

Я усмехнулась, подходя к зеркалу. Для матери я всегда была девочкой, которая забывает причесаться. Вечно с выбившимися прядями, в свитерах на размер больше, с пятнами чернил на пальцах и травами в карманах. Она до сих пор видела во мне ту подростку, которая пряталась за книгами от семейных ссор, которая огрызалась и хлопала дверями.

Но сегодня я собиралась выглядеть хорошо. Сегодня я докажу, что умею.

Через полчаса я критически оглядела себя в зеркале: простые, но хорошо сидящие брюки цвета темной карамели, легкая блуза из дышащего хлопка, волосы собраны в аккуратный, гладкий хвост на затылке. Никто не скажет, что я вышла из Академии в спешке, что я проснулась на десять минут позже, чем планировала, и что первые полчаса субботы прошли в попытках унять дрожь после его визита.

Отец, наверное, будет ворчать, что я редко появляюсь. Спросит про учебу, про планы, про диплом. Будет хмурить брови и поправлять очки, делая вид, что ему не интересно, хотя сам же и назначил этот обед. Мать будет подливать чай — всегда из моего любимого сервиза с синими цветами — и расспрашивать, не появился ли кто в моей жизни.

Я закатила глаза, глядя на свое отражение.

— Нет, мама, никто не появился, — прошептала я, передразнивая ее мягкий, вкрадчивый голос. — И не появится.

Я заправила выбившуюся прядь за ухо. У меня есть книги. Исследования. Академия. Этого достаточно. Более чем достаточно. Я поправила хвост, одернула блузу, провела ладонями по бедрам, разглаживая несуществующие складки. В зеркале на меня смотрела девушка с решительным, чуть напряженным лицом и раскрасневшимися от волнения щеками. Свет из окна падал на скулы, высвечивая едва заметные веснушки — то, что мать называла «деревенщиной», а я уже давно привыкла не замечать.

— Сегодня будет хороший день, — сказала я своему отражению твердо, глядя прямо в свои глаза. — Я сама сделаю его хорошим.

Без Лайама. Без его провокаций. Без его серых глаз, которые смотрят так, будто видят тебя насквозь, будто знают о тебе что-то, чего не знаешь ты сама.

Я отвернулась от зеркала резко, будто от пощечины.

— Хватит, — сказала я себе уже жестче, сжимая челюсти.

Схватила сумку — ту самую, удобную, кожаную, которую родители подарили на совершеннолетие, — проверила, что внутри лежит кошелек, ключи, носовой платок и маленький блокнот для заметок. Книги. Я обязательно сделаю пометки на полях, как только выйду из лавки.

Круассаны на столе смотрели на меня укоризненно, притягивая взгляд. Я замерла. Коробка, перевязанная бечевкой, стояла ровно в центре, будто экспонат в музее. Аромат свежей выпечки заполнил всю комнату, смешиваясь с запахом моих духов и старой мебели. Масло, слоеное тесто, ваниль, корица, немного меда. Я замялась на секунду. Потом, не удержавшись, подошла, отломила кусочек от ближайшего круассана и сунула в рот.

Тесто таяло на языке. Хрустящая, золотистая корочка уступала место нежной, слоистой, воздушной мякоти, и вкус меда растекался по небу, оставляя послевкусие корицы и ванили. Идеально. Проклято идеально. Как будто он знал, какие я люблю. Как будто запомнил. После всех этих лет, после всего, что было…

Я разозлилась на себя за эту мысль. Так сильно, что чуть не выплюнула надкусанный кусочек. Быстро доела, вытерла руки о салфетку, бросила последний взгляд на коробку — нет, я не возьму ее с собой, я не повезу эти круассаны родителям, он не будет частью этого дня — и вышла из комнаты, с силой захлопнув дверь.

В коридоре было тихо. Слишком тихо. Только мои шаги гулко отдавались в пустоте, разносясь эхом под высокими сводчатыми потолками. Все девушки разъехались на выходные — кто к родителям, кто к парням, кто просто гулять в город. Общежитие казалось вымершим, как старый, заброшенный замок из страшной сказки. Я спустилась по лестнице на первый этаж, и из подсобки комендантши пахнуло крепким кофе и табаком.

Она выглянула почти сразу — круглая, добродушная, с вечно прищуренными, хитрыми глазами. Увидела меня и улыбнулась какой-то странной, понимающей, слишком знающей улыбкой.

— Вышла? — спросила она, и в голосе ее слышалось что-то такое, отчего у меня сжалось сердце.

— Да, — ответила я сухо, направляясь к выходу, стараясь не ускорять шаг, чтобы не выглядеть беглянкой.

— Хороший мальчик, — сказала она мне вслед задумчиво, почти мечтательно. — Вежливый. Пирожное принес. Ты с ним поосторожнее, Эйра.

Я сделала вид, что не расслышала. Схватилась за ручку двери, толкнула ее, и утренний воздух ударил в лицо холодком и запахом мокрой листвы.

Хороший мальчик. Лайам ap’Шайн. Лучший друг моего брата Райана, который с детства ставил мне подножки, прятал учебники и хохотал, когда я, красная от злости, бросалась на него с кулаками. Который приводил в Академию своих девок — длинноногих, громких, с идеальной укладкой — и целовался с ними в коридоре, чтобы все видели. Который… Который принес мне круассаны в субботу утром. В восемь часов. Которые я люблю. Из пекарни, о которой я никому не говорила.

Я вышла на крыльцо и глубоко, всем телом вдохнула свежий, морозный воздух. Солнце уже поднялось над шпилями Академии, золотило древние башни, играло в лужах после ночного дождя. Город шумел внизу — где-то кричали торговки, грохотали повозки, звенели колокола в часовне Святой Эстель. И на душе было удивительно легко, как будто тяжесть, давившая последний час, наконец отпустила.

Я пошла по аллее, ведущей к воротам Академии. Старые липы роняли листья к моим ногам, ветер шевелил волосы, выбивая их из хвоста, но мне было все равно. Я думала о книгах. Как я их расставлю на полке. Как переставлю, чтобы все пять стояли рядом, как драгоценности в шкатулке. В каком порядке буду читать — от тонких к толстым или от самых желанных к тем, что могут подождать.

Я улыбнулась своим мыслям.

С «Секретов древней целительской магии», конечно. Я открою ее прямо в лавке, не дожидаясь возвращения. Госпожа Эллен не будет против, она всегда разрешает мне полистать книги перед покупкой. «Дорогая, — скажет она своим низким, чуть хрипловатым голосом, — это ваш заказ, он ждал вас. Вы можете хоть ночевать здесь с ним».

Я представлю, как переворачиваю тяжелые, пожелтевшие от времени страницы, как нахожу оглавление, а потом — главу про энергетические каналы. Ту самую, которую я искала три года. Там, говорят, есть техники, которые позволяют восстанавливать даже тяжелые раны без следа. Техники, которые считались утерянными после Великой войны, сожженные вместе с библиотекой старого Ордена.

Если я смогу их освоить…

Я шла, и мир вокруг сузился до маленького, теплого предвкушения. Студенты сновали мимо, кто-то здоровался, махал рукой, но я отвечала машинально, не вникая. В голове уже выстроился идеальный маршрут: сначала лавка — через площадь, мимо фонтана, потом по улице Прядильщиков до самого низа, к старому дому с зелеными ставнями. Потом родительский дом — на другой стороне города, но я успею, у меня есть время. И вечер — с книгами и чаем, в тишине, когда никто не дергает, не задает глупых вопросов, не стоит под дверью с круассанами.

Мой день. Мой выходной. Моя маленькая, тихая, идеальная суббота. Я почти дошла до ворот. Осталось несколько шагов — я видела кованые, ажурные створки, привратника в синем мундире, который разговаривал с каким-то преподавателем. В моей голове уже зазвенел колокольчик над дверью лавки госпожи Эллен.

Я подняла глаза. И остановилась как вкопанная. Ноги приросли к земле.

Он стоял у ворот, прислонившись широким плечом к старому дубу. Тому самому, под которым мы собирались после пар, под которым Райан впервые закурил при мне, чтобы показать, какой он взрослый. Лайам стоял так, будто ждал здесь уже целый час — а может, и больше. Может, всю ночь.

Белая рубашка с закатанными до локтя рукавами открывала сильные предплечья, и я вдруг поймала себя на том, что смотрю на то, как играют, перекатываются мышцы под бронзовой кожей, когда он скрещивает руки на груди. Темные брюки, простые, дорогие, сидели идеально, подчеркивая длинные ноги. Волосы растрепались еще больше, чем утром, будто он провел последние часы, запуская в них пальцы от нетерпения, или от злости, или…

Он не двигался. Просто стоял и смотрел на дорогу. На ту самую дорогу, по которой я должна была выйти. Ждал.

Солнце светило ему в спину, и его фигура казалась темным, грозным силуэтом в ореоле золотого, слепящего света. Но я узнала бы его из тысячи. Из миллиона. Эту расслабленную, ленивую позу, которую он носил как дорогой, сшитый на заказ костюм. Эту уверенность, с которой он занимал пространство — будто весь мир, этот дуб, эта мостовая, эти ворота Академии, всё это принадлежало ему по праву рождения.

Он не заметил меня. Пока не заметил. Смотрел куда-то в сторону, на группу студентов, выходящих из ворот, и лицо его было спокойным, даже безразличным. Но в складке губ, в том, как он чуть прищурился, читалось что-то нетерпеливое. Ожидание, которое начинало его утомлять. Напряжение в челюсти.

Он ждал меня. Знал, что я выйду. Знал, что, несмотря на его визит, я все равно пойду за книгами, потому что я — это я. И пришел сюда, чтобы…

Я сжала лямку сумки так, что побелели костяшки. В горле пересохло, язык прилип к небу. Весь мой идеальный день — книги, родители, тихий вечер с чаем — вдруг стал зыбким, хрупким, ненадежным. Потому что он стоял здесь. Потому что он не отступил после того, как я захлопнула дверь. Потому что он смотрел так, будто у него были на это свои причины, о которых я не хотела знать.

И от этих причин мне становилось одновременно жарко и холодно, как в лихорадке. Потому что я боялась их. Потому что, если я узнаю их, мой идеальный день рассыплется в прах.

Я замерла за спиной проходящей мимо группы первокурсниц. Они громко смеялись, обсуждали вчерашнюю вечеринку в общем зале, и я спряталась за ними, как за щитом, надеясь, что он меня не заметит. Надеясь, что сейчас кто-то отвлечет его — друг, знакомый, любой, — позовет, уведет. Надеясь, что мой день еще можно спасти, если просто обойти ворота с другой стороны, если сделать вид, что я не видела его, если…

Лайам повернул голову. Прямо сквозь толпу первокурсниц, сквозь утренний шум, сквозь листья, падающие с лип, — он посмотрел на меня. Серые глаза, острые, внимательные, хищные, нашли мое лицо в одно мгновение. Безошибочно.

Его губы дрогнули. Улыбка появилась медленно — не та ленивая, полупрезрительная усмешка, которую я привыкла видеть на его лице, когда он смотрел на меня при брате. Другая. Медленная, уверенная, какая-то… торжествующая. Как у охотника, который наконец выследил добычу, но не спешит бросаться, а наслаждается моментом, смакует его, растягивает.

Он выпрямился, отлепляясь от дерева, и сделал полшага в мою сторону. Руки вынул из карманов, и я заметила, что пальцы у него длинные, сильные, с чистыми, ухоженными ногтями — странная, абсурдная деталь, которую мой мозг зафиксировал в панике, словно это было важно.

Я стояла, не в силах двинуться с места. Ноги налились свинцом. Сумка с неполученными книгами давила на плечо, превращаясь в тонну свинца. Где-то далеко, за его спиной, был город — лавка госпожи Эллен, теплый свет в окнах, запах старых страниц. Родительский дом, где мать, наверное, уже режет рагу, а отец делает вид, что читает газету, но поглядывает на дверь.

Мой день. Мой выходной.

Он ждал. И я знала — каждой клеткой, каждым нервом, каждой дрожащей жилкой, — что сейчас он подойдет. Что-то скажет. Голосом низким, чуть хрипловатым, каким говорят на утро после долгой ночи. Спросит, почему я так долго. Или не спросит, а просто встанет рядом и пойдет за мной, как будто так и надо. Как будто он имел на это право.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Вокруг шумел город. Студенты спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то спорил о ценах в столовой, привратник переругивался с возницей, который хотел проехать на территорию. Но для меня все замерло в этом одном, бесконечном мгновении. Между тем, чтобы развернуться и уйти. И тем, чтобы остаться. Я не сделала ни того, ни другого.

Лайам сделал шаг. Еще один. Я слышала, как его дорогие, идеально начищенные ботинки ступают по каменной плитке. Он шел не спеша, как будто у нас было все время мира. Как будто он знал, что я никуда не денусь. Что я не смогу уйти.

Солнце светило ему прямо в глаза, и они казались светлыми, почти прозрачными, как лед на весеннем солнце, как северное море. В них не было насмешки. Не было той ленивой самоуверенности, которая всегда бесила меня до белого каления. Было что-то другое. Настойчивое. Горячее. Голодное. От чего у меня перехватывало дыхание и начинало мучительно кружиться голова.

Он остановился в трех шагах от меня. Я смотрела на него и молчала. Он смотрел на меня и молчал. Ветер донес запах его одеколона — можжевельник, кедр, что-то горьковатое, мужское, опасное. Запах, который я вдыхала в детстве, когда он, еще подросток, поднимал меня на плечи, чтобы я достала яблоко с верхней ветки. Запах, который я запомнила навсегда, сама того не желая.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то. Я видела, как дрогнули его губы, как он набрал воздух в грудь, как напряглась жилка на шее.

— Ты куда-то собралась? — Он склонил голову к плечу, и в его серых глазах заплясали бесенята. — В город? За книгами? Я иду с тобой.

— Ты не знаешь, куда я иду, — выдавила я наконец.

— Знаю. В лавку госпожи Эллен. Ты говорила о ней Мире в столовой неделю назад. Я слышал.

Мурашки пробежали по коже. Он слышал. Он слушал. Он запомнил.

— Ты… ты не можешь просто…

— Могу. — Он сделал еще шаг, и теперь нас разделяло расстояние вытянутой руки. Я чувствовала жар его тела. — Твой день, Эйра. Твоя суббота. Но я буду рядом. Привыкай.

Ворота Академии остались у меня за спиной. Город — впереди, за его плечами. И я вдруг поняла это с кристальной, пугающей ясностью: мой идеальный план только что разлетелся на куски. Потому что Лайам ap’Шайн стоял на моем пути.

И он не собирался уходить.