Глава 4

А впереди меня ждёт ужасная бессонная ночь. Я кручусь и не могу уснуть, ощущая сумасшедшую неудовлетворенность. Раздражëнность и даже бешенство. Мне физически плохо, как будто я нуждаюсь в каком-то лекарстве, но никак не могу его принять.

В темноте спальни я мечусь на простынях, выгибаясь и ощущая сначала неприятное свербение и покалывание в кистях рук и ступнях, стремительно разливающееся по всему телу, а потом непонятную грешную слабость между бёдер. Это напоминает болезнь, вот только я уверена, что абсолютно здорова.

Как могу, гоню от себя видение неистово кусающего мои губы чужого мужчины. И не могу забыть. Я будто зациклилась на нём, искупавшись в океане порочности. И теперь, пропитавшаяся этой солёной похотью насквозь, я только и делаю, что думаю и чувствую, как наливается грудь, слабеют колени, как бегут мурашки. Как каменеют при мыслях об учителе соски. Я его не знаю, но при этом странным образом хочу к нему прикоснуться.

Ночь проходит, наступает утро, а вместе с ним необходимость вести дочку в школу. Человек — существо разумное, и я просто обязана научиться это контролировать. Пытаюсь найти всему логическое объяснение. Отсутствие в моей жизни страстного секса вызывает во мне определенный голод. А тело, как любой живой организм, жаждет утолить его. Но, сложив пазл, я понимаю, что это неправильно и должно прекратиться.

Веду дочку в школу в полной уверенности, что мне нужно успокоиться и игнорировать собственную глупость. А по-хорошему, перейти с дочерью в другую школу. На меня нападает странный юношеский максимализм. Я бегу, прыгаю. И, подняв ногой ворох опавших жёлтых листьев, царапаю о скрытый под ними камень ботинки и ругаю себя за очередной идиотизм.

Влетаю в холл школы, ни с кем не поздоровавшись, вглядываюсь в зеркало на стене, понимая, что выгляжу потрëпанной и взлохмаченной, будто на голове у меня волчья шерсть.

Надо взять себя в руки, направив все свои силы на подавление эмоций. Больше никаких взглядов, учителей и тайных желаний. Вернуться в обычную жизнь и не думать, не фантазировать и не ждать. И, самое главное, не сходить с ума в свои тридцать с лишним.

— Удачи, милая, — целую дочку в лоб.

И вроде бы ничего не происходит, но сердце ждёт. Оно бесится сумасшедшим грохотом. Малышка убегает, скрывшись между колоннами, а я, обернувшись, обнаруживаю, что она забыла пакет с обувью. Иду за Маргариткой по коридорам и, всучив ей сменку, возвращаюсь.

Опять они экономят электричество: в переходе полумрак, на фоне которого ярким пятном выделяется его белая рубашка. За колонной, в узком коридоре, ведущем к пожарной лестнице, стоит учитель. Кажется, судьба собралась издеваться надо мной до бесконечности, то маня его серыми глазами, то отнимая последнюю надежду, указывая, что он не прочь провести время в обществе других женщин.

— Сестренка, ну что ты как маленькая! — Обнимает он ту, к которой я так отчаянно ревновала. — Позвоню тебе и поговорим. Ну наорала!? Ну и хрен с ней. На то она и директриса.

Его слова о том, что они близкие родственники, меня по-идиотски радуют. Будто врач, сообщивший, что ваше образование доброкачественное. В каком-то взволнованно-торжествующем шоке я замедляю шаг, понимая, что вела себя глупо и наивно.

Она его сестра! Ну и что, что они непохожи. Он меня не видит, не догадывается, что его кто-то слушает, и точно говорит это ненамеренно. Значит, эта пышногрудая нимфа в короткой юбке и вправду его родственница. Пальцы мигом леденеют, дрожат по-девчоночьи. И надо бы выйти поскорее из здания, вернуться домой, но я так странно взволнована, что не сразу определяюсь с маршрутом.

Глупо, капризно, по-бабьи!

Так, будто нет в жизни другого смысла, кроме влечения к мужчине. А ведь это не так, всё остальное никуда не делось, оно продолжается, длится, существует!

Давно начался урок, и мне пора идти работать, ведь у меня есть лимит на день и определенный объëм, который необходимо выполнить. И всё-таки я решила забыть, а значит, так и надо действовать...

Но прямо на меня идет он.

* * *

И мне бы отвернуться и пройти мимо. Не искать его глаза и не цепляться за горячий, настырный взгляд. Но как же приятно, когда он смотрит, и как же горячо, когда обращает внимание.

Куда-то исчезает та самая сестра, и вообще никого нет. И вдруг четко вспоминается собрание перед началом учебного года, где сообщалось о том, что камеры есть только в холле, гардеробе, широких рекреациях и больших коридорах на верхних этажах. А вот здесь, со стороны пожарной лестницы — нет: денег не хватило, и надо бы скинуться, да пока не до того.

— Здравствуйте, — полуулыбается он и, облив меня очередной горячей волной, проходит мимо.

И что я чувствую в этот момент? Облегчение, что ничего не будет? Радость, что удалось избежать разврата? Чёрта с два! Я ощущаю сильнейшее разочарование, пустоту и даже немного обиду. Разлепить губы, чтобы ответить на приветствие не получается. Я даже, кажется, останавливаюсь и еле-еле уговариваю тело двигаться дальше.

Но минуту спустя я перестаю контролировать ситуацию, ощутив себя прижатой к дряхлой дверце, легко открывающейся одним движением. И дальше проваливаюсь в темноту, оказавшись в замкнутом помещении.

— Такая красивая. — Учитель припечатывает меня к стене и запускает пальцы в мои распущенные волосы.

И в этом столько чувств и эмоций, что я даже не думаю сопротивляться. Забираю себе всё, до последней капельки, наслаждаясь его страстью, упиваясь ею и смакуя.

Он целует мой подбородок, лицо и почти касается губ, но в миллиметре от них зависает. Сам себя удерживая на расстоянии, ведёт носом, словно ему нравится запах моей кожи, и он не может им насытиться. И мы оба как будто лишаемся рассудка, так сильно обескуражены. Бывает же такое! Настолько яркие ощущения, что аж мозги набекрень.

Его прямо-таки распирает от желания трогать меня, словно он также, как и я, ждал, представлял, мечтал и фантазировал.

— Раньше здесь таких красивых никогда не было. Очень красивая.

Мне нравится его хриплый голос, терпкий запах и несдержанные движения. Это всё слишком ослепительно порочно и чувственно запретно. Точно я попала в другое измерение.

— Что? — уточняю в хмельном бреду, но на самом деле ответ мне не нужен.

Я захвачена в плен любовной лихорадки и всё равно ничего не соображаю.

Он сказал, что я — красивая?! Когда-то да, была в юности, но теперь-то загнанная жизнью лошадь и вроде бы обычная. Или это оно? Сказочное приключение. И учитель видит во мне что-то такое, чего давно не видят другие мужчины.

— Невероятно красивая женщина, — шепчет в губы, почти касаясь, заставляя тонуть в безумстве его мужской власти надо мной.

И как же я хочу этого поцелуя. Мысль только одна: дай, дай его мне, ну пожалуйста, скорее!

Господи ты боже мой, как же всего этого много, и я так искренне наполнена, жива и счастлива, обезоружена и увлечена этим постыдным преступлением.

Я и он…

Учитель, имени которого я не знаю.

Как же сильно горят его глаза, смотрящие на меня, как же пылают мои щёки. О трезвом уме не может быть и речи. Я просто не успеваю за его руками, губами и сдавливающим меня властным телом.

Полностью капитулирую, наконец-то получая то, о чём грезила все эти дни. Учитель накрывает мой рот своим, целуя порочно и грязно, совсем по-взрослому. Сразу становится жарко! И никакой теперь морали, правил и принципов. Так хорошо… Низ живота сводит сладострастной судорогой.

Жёсткие губы и дерзкие руки, ощупывающие размякшее, безвольное тело. Наглый язык, пробирающийся в мой рот и настолько глубокий поцелуй, что по коже струятся горячие ручейки блуда.

Потакаю учителю, обвивая его шею руками. Потому что все эти недели мне так не хватало случившегося после собрания. Я столько раз это представляла, ругала себя, но ждала. И сейчас хочу испить как можно больше и насладиться, пока голова не отключится полностью. Мне нравятся исходящие от него запахи табака, кофе и, кажется, мяты.

И словно раскручивающийся маховик, учитель действует активнее. Все нежности постепенно исчезают, он становится всё грубее и жёстче. И его руки, вроде бы сжимающие талию, теперь напористо и без лишних колебаний спускаются ниже, властно сгребая мои ягодицы.

* * *

И в этот момент, в кладовке за швабрами и цинковыми вëдрами для мытья полов, в этом жутком месте, где, по уму, у любой нормальной женщины должны включаться мозги и гордость, мне вдруг кажется, что учитель любит меня: по-настоящему, искренне, в полную силу. Как будто он искал меня всю жизнь и сейчас дорвался, до одури мечтая поглотить до последней крошечки.

Целует, не помня себя, шумно дыша, яростно и отчаянно, а я просто не в состоянии отказать ему. Приоткрытые губы учителя просят сдаться, обрушиваясь на мою шею, грудь и плечи сквозь шелковую ткань с такой дикостью, словно выжигают душу.

— Кто ты такая? Откуда? — это всё, на что его хватает.

И снова громкий рывок воздуха в грудь. И продолжение… Каждое движение, то, как он дёргает на мне одежду, избавляя от преград между нами, лишь подливает масла в огонь. С плеч сползает рюкзак, с хлопком падая на пол. За ним тряпичной кучей опадает куртка. Словно амëбоподобное существо, я хватаю воздух ртом, позволяя учителю губами впиться в нежную кожу моей шеи и при этом грубо терзать блузку. Он почти что рычит от возбуждения, сражаясь с непослушными маленькими пуговками. Скорее, быстрее, стремительнее, пока не включились мозги и здравый смысл не положил конец этой сладкой шизофрении.

Справившись с застëжками, он расстëгивает блузку, раскидывая полы в разные стороны. И замирает, впиваясь голодным взглядом в два моих молочно-белых полушария, задорно приподнятых довольно откровенным, полупрозрачным лифчиком. А я дышу, словно пробежала километр, мои груди поднимаются и опускаются с удвоенной быстротой. Учитель, покачав головой и, очевидно, оценив мои сокровища, вонзается в них зубами, прикусывая нежную кожу, затем присасываясь губами, облизывая и лаская языком. Боже мой… Я сейчас просто умру от желания.

При этом его руки оглаживают мои бёдра снова и снова, а тело пытается вдавить в стену сильнее, хотя это физически невозможно. Даже сквозь одежду я чувствую мощь и крепость его тела. Он потрясающий и пахнет настоящим мужиком.

Я мало что вижу и понимаю, но чувствую, как сильно он хочет меня, отираясь бугром в штанах о мои ляжки. Он сходит с ума, и это непередаваемо. Сумасшедшая страсть, о которой женщине за тридцать, загнанной бытом, только мечтать. А я ощущаю её! Огненное вожделение буквально звенит в воздухе. И потому я не могу, и не хочу останавливаться. Ещё этой сладости! Ещё этого кайфа! Пусть наполнит меня им до горлышка, пусть выльется через край!

Низ живота горит, а учитель не ждёт — тянет лифчик вниз и тут же играет с моими чувствительными сосками, кусает их, по-мужски жёстко и правильно, так, что аж искры из глаз...

И я почти не замечаю, когда он успевает задрать ткань юбки и дëрнуть вниз колготки, слегка запутавшись в резинке и применив силу, заставив их треснуть по швам. В себя прихожу, только когда сильная мужская рука ложится на промежность. Секунду колеблюсь, хватая его за крепкое запястье, понимая, что назад дороги уже не будет. И даже пробую сказать “нет”. Но моя влажность выдаёт меня с головой. Так стыдно. Так сладко.

И учитель, усмехнувшись, не даёт даже шанса отстраниться — ласкает, раскрывая и проникая внутрь… И эта сахарно-медовая, тягуче-приятная нега уносит меня высоко-высоко… И мне уже всё равно.

Никогда не было так вкусно. Ни разу не случалось так правильно.

Я начинаю постанывать и, чтобы заткнуть мне рот, учитель снова крепко и жарко целует, при этом его пальцы глубоко во мне и творят музыку. Ритмичные движения делают меня податливой дурочкой. И я не замечаю, что он подхватывает меня, приподнимая ногу, устраивая удобнее. Совсем ничего не соображаю, тело пробирает мелкой дрожью, а глаза заволакивает плотным, густым туманом.

И где-то в другой, параллельной вселенной я слышу многозначительный “вжик” молнии. А затем тепло крупной мужской головки, касающейся внутренней стороны моего бедра. И всё… Мыслей нет, только одно пульсирует, сгорая нетерпением. Получить его до конца. Попробовать! Ощутить!

— Хочу. Не могу. Всё время думаю, — шепчет учитель куда-то в область уха, утыкаясь своим большим органом в промежность.

Мне уже ничего не нужно, я больше не знаю, кто я, только бы скорее...

Он мучительно-сладко наполняет меня, вкусно растягивая до предела. И перед глазами сыплются звезды. Учитель не щадит и не разгоняется, сразу движется грубо и резко, тараня до самого основания.

И я, захлебываясь от переизбытка эмоций, ощущений, полноты возбуждения… и шока, что всё это происходит со мной на самом деле, практически сразу кончаю, чего раньше в моей жизни никогда не было.

Будто учитель ткнул переполненный до самого верха стакан с водой. Толкнул его, и он тут же расплескался. Умираю, закатывая глаза и ощущая, как по телу разливается кипуче-огненный оргазм. Как хорошо! Как много! Как пронзительно остро и своевременно! И учитель не ждёт. С болью сжимает меня крепче, насаживая жёстче. И через пару толчков отстраняется, дав почувствовать горячие струи, пошло сползающие по моему расслабленному телу.

Мы тяжело дышим и обнимаемся, будто выиграли марафон, упав в руки друг друга. И нам хорошо, словно мы миллион лет знаем друг друга. Он поднимает моё лицо за подбородок и глубоко целует в губы. А я закрываю глаза, отвечая на нежность, получая наслаждение сродни тому, что испытываешь, напившись после долгой, мучительной жажды.

* * *

Страсть медленно отпускает, тело будто покалывает иголками, оно непослушное, мягкое, словно губка для мытья посуды. Его накрывает необъяснимой пустотой, и до меня начинает доходить, что именно я натворила. Я отдалась ему в кладовке. Тому, кого не знаю.

— Сильно нас накрыло, — глухо смеётся учитель глубоким грудным голосом, приглаживает мои волосы ладонями, обнимает лицо, заглядывает в глаза. — Неплохо вышло, да?

Хочется отвернуться, потому что это полное безрассудство, и лучше спрятаться, но он крепко держит. У него холодные руки и они студят мои пылающие щеки. “Неплохо”, он сказал “неплохо”! Надо принимать своё падение с достоинством, но у меня не получается. Мне сейчас отчего-то очень важно его мнение. Разве может мужчина хорошо относиться к женщине, которая в буквальном смысле раздвинула ноги в каморке?

В моих поступках нет логики: я то хочу его, то краснею, впадая в истерику. Но то, что сейчас произошло, мне отчаянно понравилось — это какая-то странная свобода, которая накрыла меня с головой. А теперь покрывало сдëрнуто в демонстрации: вот она какая на самом деле — гулящая потаскуха.

Я взрослый человек, и это просто ничего не значащий секс. В двадцать первом веке так бывает, наверное…

Жалею ли я? Да, возможно, потому что, несмотря на безумное притяжение, мы ведь не собачки и не кошечки. Жалеет ли моё тело? Судя по приятной истоме и сладкой неге, совершенно точно нет. А ещё мне будто мало, как и ему, я чувствую бедром его боевую готовность.

Но моральные принципы, здравый смысл? Говорят же: хочешь сделать херню, не стоит долго раздумывать!

Я смотрю на учителя. Он всё такой же красивый, по-прежнему сексуальный и не сводит с меня глаз. А я начинаю задыхаться, понимая весь ужас произошедшего. Здесь так тесно и душно, мотаю головой, жмурюсь.

Как. Я. Могла? Та, которая не позволяла себя целовать на первом свидании? Та, что лишилась девственности гораздо позже своих подруг? Та, что осуждала одноразовый роман приятельницы с крупье из модного казино. То, что, в отличие от того члена, у этого есть высшее образование и благородная профессия, не делает мне чести.

Что в этом учителе такого, что я потеряла связь с реальностью? И превратилась в кладовочную давалку? Что я наделала? Чем руководствовалась?

Я же даже не влюблена в него. Хотя его прикосновения мне приятны, руки нравятся, и пальцы как будто знакомы мне целую вечность, но я ведь… Я ведь даже не знаю, как его зовут, и он не знает, как зовут меня.

От этой мысли начинает морозить и колотить, как при простуде и гриппе. Смотрю в его серые глаза, вроде и понимаю: никто не заставлял идти с ним, — но не могу поверить, что это случилось со мной. И не способна осознать, что это всё на самом деле.

— Мне надо идти, — всё-таки отворачиваюсь.

В нос резко даёт запах пыли и чего-то ещё. И так же, как взлетела минутами ранее, теперь кубарем валюсь вниз. На грешную землю, в реальную жизнь. Я лечу с такой скоростью, что если бы падала по-настоящему, то точно разбилась бы насмерть.

— Стой. — Не дает сбежать, заглядывает мне в глаза, пытается привести в

чувство. — Всё в порядке?

Он спрашивает это из вежливости? Интересно, что он обо мне думает? Наверняка решил, что для меня такое в порядке вещей. Шлюха — это ведь не профессия, а состояние души. Вот говорят же: не берись, если не умеешь. Вот это прям моя тема. Опять меня интересует его мнение. А не должно. Совершенно точно не должно. Перешагнуть, забыть, вычеркнуть. Хотела — попробовала, и всё. Так будет лучше для нас обоих.

Не отвечаю ему, не могу. А он сжимает мои предплечья, властно удерживая на одном месте. Ну вот что ему надо?

Молча приводит мою одежду в порядок, одëргивает, поправляет, застëгивает на мне пуговицы, тщательно вытирает салфетками бёдра. И где он только их выкопал. С собой, что ли, носит? “Заботливый”, рождается где-то в мозгу и тут же гаснет. Вижу движения его рук, но ничего не соображаю. Не важно, совершенно ничего не важно, когда я натворила таких дел.

Понимаю, что больше не могу смотреть ему в глаза. Стыдно так, аж ладони жжёт. Нет, мне надо отсюда уйти. Дëргаюсь в сторону.

Вываливаюсь из двери, на ходу застегивая куртку и быстро надевая рюкзак. Вахтëрша провожает меня странным взглядом, но тут же утыкается в расстеленную на столе газету.

Щёки горят так сильно, даже жалею, что ещё не пришла зима, тогда я смогла бы приложить к ним холодный снег.

Работать, надо работать. Это всегда помогает, отвлечься, не думать.

Залетев домой, кидаюсь в ванную комнату и сразу принимаю душ. Сказка закончилась, приятные ощущения постепенно тают, остаётся лишь чувство собственного падения.

Намыливаясь гелем для душа, я думаю о том, что мы не пользовались презервативом. Конечно, откуда он мог знать, что я вот так вот щедро отдамся ему с пол-оборота? Щёки все ещё пылают, хотя я уже три раза помыла голову. А что если он меня чем-то заразил? Или я забеременела? Становится дурно. Он так легко на это пошёл. О чём я вообще думала, дурочка ненормальная? Мне же давно не пятнадцать.

“Роковая соблазнительница”. Этого не могло и не должно было со мной случиться. Интересно, сколько мне понадобится времени, чтобы перестать думать и смириться?

В школу за дочерью я прошу сходить соседку, она, к счастью, не задает лишних вопросов, решив, что у меня много работы и плохое самочувствие.

Пообедав и сделав небольшое домашнее задание, мы с Маргаритой отправляемся в супермаркет, где медленно совершаем покупки. Очень долго и тщательно выбирая туалетную бумагу, салфетки, освежитель воздуха.

Набрав целую телегу, качу всё это к кассе. Дочурка смеётся, а мне и на неё смотреть стыдно. Если б она только знала, чем сегодня утром занималась её мамаша, с ума сошла бы от ужаса.

Домой мы идём нагруженные пакетами. Дочке я даю маленький и легкий, сама тащу тяжёлые. Это обычное дело, но сегодня меня всё раздражает, хочется кинуть их на землю и пойти домой налегке.

А ещё оказывается, что в нашем доме сломался лифт. Взмыленная и рассерженная, тащусь наверх. И еле-еле добравшись до нужного этажа, буквально кидаю пакеты на площадку, плюнув на то, что внутри могут разбиться бутылки и банки. Дочка щебечет об уроках, а я открываю ключом дверь. И почти спотыкаюсь о брошенные у порога мужские ботинки.

— О! Папа уже дома! — Быстро разувается дочка и бежит в зал.

И это ещё одна причина, по которой меня до сих пор колотит. Я замужем.