14. Павел

Машина Богдана неслась по дороге, как угорелая. Я сидел на пассажирском сиденье, стискивая зубы и вжимаясь в кресло на каждом вираже. За нами, как тень, следовала аккуратная иномарка Марины Арнольдовны.

– Богдан, ты боишься, что Лену кто-то другой заберёт из больницы? Или ты права забыл дома? – проворчал я, хватаясь за ручку над дверью.

– Расслабься, братан! – он хлопнул меня по колену, отчего я чуть не подпрыгнул. – Я первоклассный водитель! И училка твоя тоже. Смотри, ни разу не отстала.

«Моя училка». От этих слов я ещё сильнее занервничал. Всё было каким-то сюрреалистичным. Ещё вчера я пытался собрать в кучу расползающиеся по швам будни, а теперь мчусь за новорождённым племянником, а сзади едет женщина, которой мой сын дарит цветы от моего имени. Жизнь, будто споткнувшись, резко свернула с привычной, ухабистой колеи и понеслась куда-то в сторону со скоростью, с которой сейчас нёсся Богдан.

В роддоме нас ждало ещё одно потрясение, но уже приятное. Богдан, внезапно притихший и серьёзный, исчез в недрах учреждения, а мы остались ждать в коридоре. Марина молчала, делая вид, что изучает стенд с информацией, я тоже, будто воды в рот набрал. Шуршал обёрткой от букета, который предназначался Лене.

Только Дане с Алисой было весело. Они играли в какую-то игру, понятную только им, скача на одной ноге по квадратикам напольной плитки.

Через несколько минут Лена и Богдан вышли. Брат держал на руках голубой свёрток. Лицо у Богдана было странным – одновременно гордым и растерянным.

– Смотри, Паш, – он бережно протянул мне свёрток. – Арсений.

Я взял племянника на руки. Он был невесомым, и сквозь одеяло чувствовался тёплый, молочный запах новорождённого. Слёзы навернулись на глаза. Я вспомнил, каким маленьким был Даня. Таким же беззащитным комочком, целиком и полностью зависящим от нас с Юлей. Стало одновременно тепло и щемяще больно.

– Крепкий мужичок, – хрипло сказал я, возвращая ребёнка счастливому отцу.

Я вручил Лене цветы и представил ей Марину. Фото на память, и вот мы снова едем.

Особняк Богдана встретил нас огнями и гулом голосов. Воздух густо пах углями от мангала, специями и чем-то сладким. Наверное, моя сестрёнка испекла свой знаменитый яблочный пирог.

Я придержал дверь для Марины, и она переступила порог с той же осторожностью, с какой входила в мой дом неделю назад. Но здесь не было места её школьной строгости. Хаос поглотил её мгновенно.

Первой, как буря, налетела наша мама. Невысокая, юркая, с аккуратно уложенными волосами, пронеслась мимо меня прямиком к Лене, чтобы зацеловать ещё одного внука, а потом её зоркий взгляд упал на Марину.

– Паш, а это кто? – спросила она, но не дожидаясь ответа, тут же взяла Марину за руки. – Какие ручки холодные! Идите грейтесь, милая, к камину. Я вас чайком согрею, с малиной! Богдан, чего встал? Гостей принимай!

И Марина, не успев и слова вымолвить, была увлечена в гостиную, на ходу снимая пальто. Я видел, как её глаза, широко раскрытые за стёклами очков, метались по просторной гостиной, по бегающим детям, по Диане, которая восседала на огромном диване, положив руки на свой исполинский живот, как царица на троне.

– Марина, это моя сестра, Диана, – представил я, наконец догнав их с мамой. – Диана, это Марина Арнольдовна учительница Дани.

– Просто Марина, – снова поправила она меня, и голос её прозвучал уже не так робко. Она улыбнулась Диане. – Поздравляю вас с племянником!

– Спасибо! – Диана одарила её своей обезоруживающей, лучистой улыбкой. – Садитесь ко мне, расскажите, как вы терпите этого хулигана? – она кивнула в сторону Дани, который таскал с Алисой кролика Вениамина.

И понеслось. Маму было не остановить. Она принесла чай, пирог, начала расспрашивать Марину о чём угодно, только не об учёбе Дани. О погоде, о книгах, о том, нравится ли ей водить машину. И Марина… Марина оттаивала на глазах. Она смеялась над шутками Дианы, краснела от каких-то слишком личных вопросов мамы и в итоге разговорилась так, что я её просто не узнавал.

А я стоял в стороне, оперевшись на полку камина и просто смотрел. Смотрел на эту картину. На свою семью. На этого чужого человека, который вписывался в неё так естественно, будто всегда тут и был.

И со мной творилось что-то странное. Тот железный зажим, та вечная пружина внутри, что сжимала меня последние годы, потихоньку ослабляла хватку. Плечи сами собой расправились. Дыхание стало глубже. Я слышал, как Богдан что-то громко рассказывает про партнёрские роды с Леной, приукрашивая и жестикулируя, и я не нервничал. Я улыбался.

– И что, он правда требовал у врача проверить, нет ли в животе второго ребёнка? – спросила Марина, и в её глазах играли смешинки.

– Клянусь! – звонко рассмеялась Лена. – Говорит, живот большой, а ребёнок слишком маленький. По-любому, там есть ещё один.

– Жадина.

Все засмеялись. Засмеялся и я. Поймал взгляд Марины. Она смотрела на меня с лёгким удивлением, будто видела впервые. И я понял, что она действительно видит меня впервые. Не Павла-отца-неудачника, не бизнесмена в дорогом костюме, а просто Павла. Брата Дианы и Богдана. Сына Людмилы Васильевны. Дядю Арсения, Алисы и Машеньки.

Я подошёл к дивану, сел рядом с Дианой.

– Ну как, сестрёнка? Не родишь тут у нас прямо за столом? – поддел я её.

– Постараюсь сдержаться, братец, – парировала она.

Мы препирались, как дети, вспоминая смешные случаи из детства. Марина смеялась, мама качала головой, приговаривая: «ох, уж эти мои мальчишки», а я… Я ловил себя на том, что мне легко. Просто и легко. Я не думал о том, как я выгляжу со стороны. Не анализировал каждое слово. Не боялся, что вот-вот что-то пойдёт не так.

Я украдкой посмотрел на Даню. Он с Алисой строили домик для кролика, вовлекая в игру и малышку Машеньку – дочку Дианы, которая едва начала разговаривать. Руководил процессом, конечно же, Даниил, и на его лице не было привычной гримасы отвращения или скуки. Он был спокоен. Почти умиротворён.

В какой-то момент Богдан потащил всех в сад, чтобы запустить фейерверк в честь Арсения. Мы высыпали на холодный воздух, под тёмное, звёздное небо. Богдан что-то возился с запуском, дети визжали от предвкушения.

Я оказался рядом с Мариной. Мы стояли плечом к плечу, и от этого простого касания по спине пробежали мурашки.

– Замёрзли?

Не дожидаясь ответа, я снял с себя куртку, накинув на плечи женщине поверх её пальто.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Очень кстати.

– Не жалеете, что поехали с нами?

– Нисколечко. У вас замечательная семья, Павел. И вы совсем другой здесь, – тихо сказала она, не глядя на меня, а наблюдая за Богданом.

– Какой? – спросил я, хотя уже и сам догадывался.

– Просто другой, – она повернула ко мне лицо. В свете, падающем из окон, её глаза казались бездонными. – И у вас отличное чувство юмора.

Первая ракета с шипением рванула в небо и рассыпалась миллионом искр. Ослепительно, громко! Я видел, как её лицо озарилось вспышкой: восторг, детская радость, ничего общего со строгой Ондатрой.

И мы оба рассмеялись под грохот нового залпа, и я позволил себе приобнять Марину за талию, чуть притягивая её к себе. Она напряглась, но не отстранилась.

Её близость пьянила похлеще, чем крепкий алкоголь. Чем больше я узнавал её, тем меньше боялся, тем больше росла во мне уверенность.

Я устал держать лицо. И, кажется, наконец-то смог его снять.