Глава 21

Нанятая дядей клининговая компания выполнила свою работу максимально быстро и чётко. Я не ожидала, что моё жилище так скоро приведут в порядок.

– Сделали всё очень качественно. А я уже боялся, что придётся на самом деле заморочиться с ремонтом, – сказал дядя Вова.

Когда Таисия Петровна узнала, что мы с Давидом уезжаем жить в город, то чуть не расплакалась. Кажется, она держалась только чтобы не расстроить меня. Напоследок мы обнялись и она поцеловала Давида. Сказала приезжать и звонить в любое время дня и ночи. Признаться, меня это тронуло. Такие слова дорогого стоят.

По сто раз на дню я вспоминала нашу с Сарояном встречу, вызвавшую у меня нешуточный душевный диссонанс. Больницу я покидала в смешанных чувствах. И главным из них была радость. Я понимала, что нам будет не просто. Но уже то, что мы сделали небольшие шажки по направлению друг к другу, приводило меня в трепет. Гора – сложный человек. Он не из тех, кто легко признаёт свою вину и извиняется. Он скорее из тех, кто, даже понимая, что виноват, будет держаться так, будто это его чувства задеты. Хотя… в нашей с ним ситуации они действительно задеты. Я так и не поняла, хочет ли он продолжения наших отношений. И хочу ли этого я сама. Но многое из услышанного заставляло меня бесконтрольно улыбаться, несмотря на всё-таки начавшийся дождь.

Сароян просил разрешения увидеть ребёнка, значит, ему определённо не всё равно. И, похоже, он был искренне рад самому факту существования Давида. Правда, пока он ничего не знает о своём сыне, а именно непростую историю его появления на свет. Но со временем я ему всё расскажу. Потому что решила, что буду навещать их в больнице как можно чаще. Насколько мне позволит это тётя Света, вызвавшаяся помогать с малышом, пока я отлучаюсь.

Я с трудом представляла, как скажу Горе всё, что решила. Тянула с этим до самого момента выписки Анюты. Она провела в больнице больше трёх недель. Первую неделю девочка была в реанимации. Гоша всё время проводил с дочерью, потому что в его отсутствие она плакала. Шок от случившегося привёл к тому, что она постоянно молчала. С Аней работал психолог, но пока никакого результата достичь не удалось.

Сначала я не решалась звонить Сарояну. Но сердце радостно подпрыгнуло, когда после своей поездки в больницу я увидела на экране мобильного вызов от него. Он звонил каждый день, и постепенно я тоже осмелела, стала набирать его сама. Так и узнала, как дела у Ани.

– Как же ты на работу ездишь? Или работаешь удалённо? – спросила у Гоши.

– Вроде того. Работаю удалённо, – уклончиво ответил он.

Видимо, обсуждать со мной свои дела, а особенно эти разборки с родными Любы, он не собирался. Пока все наши разговоры сводились к обсуждению состояния Ани и моим весьма скупым рассказам о сыне.

– Как думаешь, если у них с Любой есть общее имущество или общий бизнес, она может ему как-то навредить? – спросила я у Тани.

Та развела руками.

– Масса людей владеют чем-то вместе. Это не значит, что на каждом шагу мужья убивают своих жён или жёны мужей. У них общий ребёнок, вообще-то. Разберутся как-нибудь.

– А ничего, что этого общего ребёнка уже вон чуть не убили? – нахмурилась я.

Несмотря на то, что в своём решении я была полностью уверена, меня мучил страх, что всё это повторится. И может, не следует тут оставаться? Правда, я слышала, что в связи с поджогом на семейство Любови заведено уголовное дело и ведётся следствие. Но, тем не менее, не могла быть уверена в нашей безопасности. И ещё подозревала, что Сароян откажется от моего предложения по той же причине. А он согласился… Когда я за день до выписки Анюты робко предложила им пожить у меня, Гоша неожиданно сказал да.

Последний раз мы виделись, когда лежал снег. И сейчас тоже вокруг всё стало белое как в сказке. Наступил ноябрь, все готовились к Новому году. Я окончательно перевезла сына домой, в свою квартиру. Оставить его мне было не с кем, поэтому я ждала своих гостей дома. Носила на руках Давида, прижимала к себе этот маленький кряхтящий комочек с огромными карими глазами, и думала о том, что эти моменты он никогда не вспомнит. А я никогда не забуду…

Едва они вошли, я обняла Анюту. Она выглядела очень бледной и худенькой. Такая хрупкая, ещё слабая после продолжительного лечения… Ей ведь совсем немного нужно было вдохнуть угарного газа, чтобы получить серьёзное отравление. Страшно подумать, что было бы, замешкайся Сароян хоть на пару минут.

Я впервые подумала, что если бы родила в двадцать, то мой ребёнок был бы Аниным ровесником. То есть, она годится мне в дочери… При виде Ани у меня возникла ассоциация с потухшим огоньком. Эта маленькая девочка терзалась какой-то невысказанной болью. И эта боль была той же, что и у меня. Её тоже лишили мамы. Только она не понимала, почему. И от этого её маленькая душа болела.

Марси крутилась между нами, норовя потереться мордой о каждого. Особенно активно она ластилась к Гоше. Аня же пыталась её поймать и потрепать за шею. В какой-то момент собака повернулась, лизнула девочку в щёку, и Анюта неожиданно засмеялась.

Пока я разувала его дочь, попутно разговаривая с ней, Гора быстро помыл руки и прошёл к детской кроватке. Давид спал. Сароян склонился над ним и долго смотрел. Я никогда не видела его таким счастливым и довольным. Улыбка просто не сходила с его лица. Мне кажется, в отличие от меня, он осознал себя отцом сразу. А я немного не понимала, почему он такой радостный и совсем не волнуется. Может потому, что он не пережил всех этих эмоций, когда узнаёшь, что твой ребёнок недоношенный и слабый, что не может сам нормально дышать. Он не видел его в кувезе в окружении трубок и проводов. Только потом я поняла, что он рад. Просто рад. Что Давид есть, что он с нами, что наконец-то его можно увидеть, рассмотреть, прикоснуться. Что у него просто есть сын.

Аня заметно оживилась при виде брата. Она потянулась к нему, и мы разрешили подержать малыша, положив ей, сидящей в кресле, мальчика на колени. Я показала, как нужно придерживать его руками.

– Это Давид, твой братик, Анечка. Он ещё совсем маленький.

– Братик, – повторила девочка, с умилением глядя на малыша.

Гоша, сосредоточенно наблюдавший за нами, поднялся со своего места и сел на пол рядом с креслом. Это было первое слово, которое сказала Аня после пожара. Мы ещё не знали, что в последующем это будет одно из самых тёплых наших общих воспоминаний.

Вечером, пока Гоша гулял с собакой, я подготовила для Ани диван в гостиной. И не знала, как поступить. Приглашать Сарояна в свою постель казалось мне странным. Я ждала первого шага именно от него. Достаточно было того, что я позвала его в свой дом. Но и сказать ему, чтоб ложился отдельно, тоже не могла. В общем, я хотела, чтоб он сам что-то решил. Но после купания девочки Гоша объявил, что Аня боится спать одна и он ляжет с ней. Мне кажется, я облегчённо выдохнула. Дело в том, что я стала бояться интима. После произошедшего со мной несчастья я считала себя изуродованной. И ещё эта совершенно внезапная беременность и всё, что происходило со мной во время неё, так меня шокировало, что я панически боялась повторения. Детей я точно больше не хотела, потому что просто не потяну ещё кого-то кроме Давида. Поэтому я не планировала заводить отношения. Мне казалось, что можно вполне счастливо прожить без мужчин и без секса. Но после того как увидела Гошу, моё тело словно проснулось после долгой спячки. Стоило только подумать о нём, как внизу живота возникало приятное тянущее ощущение. Теперь я уже не была так категорично уверена в своём целибате. Но и бросаться на шею мужчине, пусть даже имеющему такие обалденные глаза и завораживающий голос, пусть даже отцу моего ребёнка, не собиралась.

Когда Аня уснула, Сароян ещё долго сидел за компьютером. Перед тем, как лечь спать, я отправилась в ванную и случайно услышала голос Гоши из кухни. Приоткрыла двери и увидела, что он стоит лицом к окну и говорит с кем-то по телефону.

– Я вам и так бизнес отдал, что вам ещё надо? Нет, дочь останется со мной. Вернувшись в комнату села на кровать и закусил губу. Значит, его всё ещё не оставили в покое и продолжают требовать отдать Аню… А он ничего не говорил мне об этом. Не хочет меня расстраивать или не желает посвящать в свои дела, считая, что меня это не касается? И та, и другая версия меня не устраивали. Я была отчасти виновата в случившемся, и я успела полюбить Аню. Поэтому считала, что должна его поддержать и как-то помочь.

Днём позвонила Максиму Станиславовичу. Хотела, чтобы он пояснил, насколько правомерны вообще требования родителей Любы. Адвокат сказал, что по закону никто, кроме отца и матери, не вправе распоряжаться делами несовершеннолетнего. Все остальные родственники, включая бабушек и дедушек, не имеют в отношении ребёнка никаких прав, если они не официальные опекуны. А оформить опеку возможно лишь в том случае, когда родители не в состоянии выполнять свои обязанности или лишены родительских прав. Так что забрать Аню по закону они не имеют никакой возможности. Но, как я поняла, Гоша даже не разрешает видеться с внучкой матери и отцу Любови. Об этом он сказал ещё в одно из моих посещений в больнице.

– Они настраивают дочь против меня и могут наговорить лишнего о Любе. Я не рассказывал Ане, что на самом деле сделала её мать и где она сейчас. Сказал, что уехала путешествовать и обязательно вернётся.

На мой взгляд, мудрый поступок. Я даже как-то по-новому взглянула на Георгия. Несмотря ни на что, он не хотел, чтобы Аня разочаровалась в своей маме.

Я представляла, как жалела бы меня мама, когда всё случилось. Как поддерживала бы меня в больнице, как я плакала бы у неё на плече от боли, потом от токсикоза, а после родов от жесткого недосыпа. Если бы мама была жива, Давид бы наверняка родился в срок. Потому что у меня было бы меньше поводов переживать и волноваться. И мама учила бы меня кормить сына грудью, и объяснила бы, как справляться с застоем. Мы сидели бы ночью у кроватки Давида и разговаривали. А Ксюша бы сейчас блестяще танцевала и покоряла бы конкурсы спортивных бальных танцев своими выступлениями. И наверняка привозила бы племяннику из поездок классные игрушки и костюмчики. Возможно, у неё был бы уже молодой человек. И быть может, именно Ксюше я бы рассказала о своих чувствах к Гоше и о своей обиде на него. Она бы, наверное, меня поняла, хоть и младше меня. Как бы вёл себя папа, я пока не придумала. Наверное, он был бы недоволен тем, что я родила мне брака и что скрывала имя отца своего ребёнка. Возможно, даже строго высказал бы мне это. О том, что его могло не быть рядом, что он мог уйти от нас к какой-то другой женщине, я не думала. Я вообще этого не допускала. Он был бы таким, каким я его всегда знала. Но их всех нет. Ни мамы, ни Ксюши, ни папы. И к этой мысли до сих пор тяжело привыкнуть. Наверное, я не смирюсь с ней никогда.