Глава 30
Вернувшись в машину, какое-то время я просто сидела и отрешённо смотрела в окно. Гоша ничего не говорил, не задавал вопросов. Только сосредоточенно глядел на дорогу и едва заметно хмурился. А я не знала, что и думать. Столько времени я стремилась узнать правду о причине гибели родителей, но когда узнала её, поняла, что совершенно не готова к этому. В один момент у меня вдруг появился брат. Но всем своим существом я противилась тому, чтобы считать Никиту таковым. И ни капли не жалела его мать, отобравшую у меня всё. Правда, что касается его самого, где-то глубоко внутри меня теплилось нечто похожее на сочувствие.
В ушах стояли рыдания, которые я услышала, когда мы выходили из квартиры, и когда я бежала по лестнице вниз. Тётя Рита издала в тот момент надрывный хрип, а потом из её груди вырвался пронзительный душераздирающий плач, будто последняя надежда вырвалась из её рук и стала недосягаемой. Жутко было слышать этот звук. Я словно физически ощутила испытываемую ею нечеловеческую боль. Она разлилась по моей коже и венам ледяным холодом. Я ведь знаю, что такое потерять близких и остаться одной. Она боится именно этого. Её рассказ, мамино письмо… Всё словно вернуло меня в прошлое, и я теперь заново переживала тот момент, когда узнала о гибели близких. Я будто бы снова всё потеряла – свою семью, свой мир, свою историю.
Хорошо помню, как родилась Ксюшка. У нас с ней разница была ровно в десять лет. И я до сих пор могла живо представить себе момент, когда мы с папой приехали к роддому, и мама показала нам здоровую розовощекую девочку весом три пятьсот. Меня никогда не заставляли сидеть с сестрой и выполнять обязанности няни. Родители заботились о том, чтобы я могла полноценно заниматься учёбой и танцами. Мама сидела в декрете с Ксюшей, я получала образование, отец всех нас обеспечивал. Потом мама вышла на работу, но это было скорее для себя, чтобы не заскучать в четырёх стенах. Пока сестра ходила в детский сад, мама работала полдня, а уже позже стала работать весь день. Мы были образцовой семьёй, в которой все поддерживают и защищают друг друга.
Отец не обманывал маму. Он оберегал её от этой нелицеприятной правды. А когда она устроила ссору из-за любовницы, почему-то сорвался. Может, он надеялся на понимание. Или решил разом расставить все точки над и. А возможно, решил расстаться… Теперь уже никто и никогда не узнает ответа на вопрос, зачем папа сказал правду, разрушившую всё.
Гошу, судя по его напряжённому виду, переполняли эмоции, и всё его спокойствие было мнимым. Но он сдерживал себя, понимая, каково мне. Хотя на самом деле нам с ним предстояло серьёзно поговорить и этот разговор меня, признаться, немного пугал. Правда, после услышанного сегодня мне казалось, что теперь ничто не способно вывести меня из душевного равновесия настолько же сильно.
Небо стало грозно серым, тяжёлым, и низко нависло над городом. Пока мы были в пути, густо повалил снег. Так что дворники едва справлялись с ним.
– Гош, – я всхлипнула. – А где ты всё это время был?
– У матери жил.
Какое-то время он молчал, а потом вдруг извинился.
– Это из-за меня случилось. Надо было не оставлять тебя одну. Ты же могла попасть в беду!
– Я сама виновата. Понимаю, как это выглядит со стороны. Переписка с левым парнем. Но… Я хотела узнать правду о родителях. А он рассказал, как всё было. Мне нужно…
Гоша уставился на меня поражённо.
– Ты что с этим общаешься? Липатовым?
– Да.
– С ума сошла? – он хотел ещё что-то добавить, но остановился, наткнувшись на мой напуганный взгляд.
– Я хотела точно знать, выехала мама сама к нему навстречу, или нет, – сказала максимально твёрдо. – И я это узнала.
– То есть ты ему сразу поверила? Он же мог соврать.
– Я ему верю.
Спохватилась, понимая, что мы едем уже довольно долго.
– А куда мы направляемся? Мне нужно домой, там Давид с тётей Светой. Она, наверное, переживает, что меня долго нет.
– Мне нужно по одному вопросу к адвокату заехать. Это быстро.
– А как же я?
– А ты теперь со мной. Навсегда.
Сердце гулко забилось, отдаваясь гулом в ушах. Я невольно улыбнулась, чувствуя, что краснею, и отвернулась к окну, дабы он не заметил.
Когда Гоша решил свои дела, мы, наконец, направились домой. Войдя в квартиру, я сразу наткнулась на дядю Вову. Он, должно быть, видел в окно машину и уже ждал нас в коридоре. Тётя Света с малышом на руках тоже вышла из комнаты.
– Ну, ты как? Нормально? – спросил мамин брат, видя, что на мне лица нет. Оказалось, что Гоша, пока ехал за мной, позвонил ему, и коротко пересказал мои слова. Поэтому дядя и примчался. Хотел тоже бежать меня выручать, но Гоша его отговорил.
– Дядь Вов, отдайте мне мамино письмо. Я всё знаю, – тихо сказала я.
И он без лишних слов сунул руку во внутренний карман пиджака, достал конверт и протянул мне. Значит, готовился к тому, что услышит эту просьбу. Понимал, что о письме я уже в курсе и имею право его прочесть.
«Сашенька, девочка моя, прости за то, что не смогла дать тебе всё, чего ты заслуживаешь. Знай, что я тебя очень люблю. И всегда буду оберегать от всех бед. Где бы я ни была, я всегда рядом с тобой», – прочла самое начало и дальше не смогла. Зажмурилась, пытаясь остановить слёзы.
Теперь я сидела в гостиной на диване. Отложив бумагу, обняла колени, и уткнулась в них лицом. Я дочитаю его потом, когда буду одна.
– Знаешь, Саш, а ведь мы видели, что с твоей мамой что-то не так в последнее время, – заговорил дядя Вова.
Подняла голову и посмотрела на него, ожидая продолжения.
– Видится мне, что у неё был один из самых коварных видов депрессии – улыбчивая. Может, трещина в их отношениях с Сергеем появилась раньше, а эта новость про подругу-любовницу и внебрачного сына стала спусковым крючком? Словно побили раненного голубя. И тут её импульсивность и решение закончить с жизнью. Если она пошла на такое, то наверняка пребывала в крайней степени отчаяния. Ира всегда была словно немного чужая в этом мире. Красивая, умная, с твёрдым, почти мужским характером. Она стремилась всё контролировать по жизни. Но при этом была душевно ранимая и ей этот контроль нелегко давался. Не справилась она с таким серьёзным испытанием. Депрессия плюс ответственность перед дочерьми, предательство супруга… Ира внутрь никого не допускала, она была глубже, сложнее мужа.
Я молчала, чувствуя, что со мной сейчас, наверное, впервые в жизни говорят как со взрослой.
– Про Маргариту скажу, что, по моему мнению, она сильно преувеличила свою роль в жизни твоей матери, – заметил дядя Вова. – Они не были такими уж близкими подругами. Точнее, Ира не считала её лучшей подругой. Даже крёстной не позвала стать, а это о многом говорит. Она, скорее, жалела Маргариту. А та, в свою очередь, Иру ненавидела. Ненавидят, как правило, тех, перед кем виноваты. Обиженные являются скорбным напоминанием обидчикам и вызывают жгучее отторжение. Если бы Маргарита хорошо относилась к Ирине, то она бы гораздо раньше связалась с тобой, и принимала бы в твоей судьбе активное участие. А так, выходит, рассказала она тебе обо всём, потому что вынуждена была так сделать ради сына. Не нашла бы ты записку, не позвонила бы ей, не попал бы её сын в такую историю, она бы о тебе и не вспомнила. Даже адвокат не потерял интереса к этому делу, притом, что он тебе никто. А вот так называемая подруга слилась.
После слов дяди у меня, да и у всех присутствующих были настолько смешанные чувства, что какое-то время мы, ни говоря ни слова, смотрели в пустоту или свои нетронутые чашки с чаем. Лишь через несколько минут я спохватилась, взяла письмо, сложила его и спрятала в карман.
Захныкал Давид, требуя внимания и еды. Я встала и прошла к нему, взяла на руки. Тётя Света принялась суетиться на кухне, а дядя Вова отправился на балкон. И Гоша. Несмотря на мороз, даже куртку не накинул. Я видела, что они оживлённо беседуют, но понятия не имела, о чём. Наверняка обсуждают мою поездку к маминой «подруге».
Ночью мне не спалось. Пошла на кухню, прикрыла двери, чтобы свет не был заметен в коридоре, и несколько раз перечитала мамино послание. А потом из любопытства заглянула в уже хорошо изученный паблик. Люди, писавший в нём свои версии и домыслы, понятия не имели, что я всё это время за ними наблюдаю. И что именно из-за меня их первое сообщество удалили. Создателем группы был старший брат Любови, он же и администратор. Странно, что не пресекал негативные высказывания в сторону сестры и не банил тех, кто смел не поддерживать Любу. Видно, не до паблика им там было, потому и не мониторили обстановку в нём. Или поняли, что таким способом общественное доверие не получить и уж тем более не вытянуть из тюрьмы родственницу.
В паблике велись жаркие споры на тему того, нужно ли отдавать родителям Любы Аню. И что меня приятно удивило – никто не высказался за. Все были против того, чтобы Аню воспитывали бабушка и дедушка по материнской линии.
«– Как у них вообще хватает наглости требовать себе ребёнка? По их заказу пожар был устроен. Девочка могла заживо сгореть! Их там всех пересажать надо!» – писала некая Людмила.
«– Они наглые, непробиваемые люди! И, кажется, вины своей совершенно не осознают. Что бы там не делал Сароян, как бы ни был виноват перед женой, подвергать опасности жизнь ребёнка они не имели права! Им нет оправдания! Надеюсь, заказчиков пожара посадят. И девочку этим извергам не отдадут», – высказался уже знакомый мне по другим обсуждениям в этом сообществе Евгений.
«– Разве преступникам разрешено воспитывать малолетних детей?» – вопрошал Капитан Грант. – «Ни совести у них нет, ни сердца. Жизнь эту семейку ещё накажет».
«– Мерзкая семейка. Клубок змей и осиное гнездо в одном флаконе», – комментировала какая-то Настёна.
«– А девочка-то сама хочет к ним жить идти? Она ведь не малыш двухлетний. Ей уже почти шесть. Может, стоит у неё спросить?» – писал ещё один пользователь под ником Joseph.
«– Я когда-то у отца Сарояна Тиграна Ашотовича лечил зубы. Очень простой и положительный человек, врач с большой буквы. Добрый, порядочный. И жена у него, наверное, такая. А эта родня Любови кажется хитрой и изворотливой», – высказал предположение Аскольд.
«– Вот знаете, я давно наблюдаю за этим делом. Изначально была полностью на стороне Любови. Считала, что Сароян – похотливая скотина и подлый изменник. Но после всей той дичи, что эта семейка творит, к Любе никакого сочувствия не осталось. Вцепились в девочку, как коршуны. Наверное, хотят её забрать, опеку оформить и с Сарояна алименты тянуть. Будут потом девочку клевать, попрекая тем, что папка у неё такой-сякой. Мать Любы у себя на странице уже во всю плачется, что их несправедливо затравили. От души желаю ему победить в битве за дочь. Пусть ребёнок с ним останется. И всё у них с новой женой будет хорошо», – писала девушка под ником Ариша.
«– Ну, если участие родителей Любови в поджоге будет доказано, то ни о каком опекунстве речи быть не может. Кто ж таким людям ребёнка доверит?» – заметил Капитан Грант.
«– Надеюсь, вы правы», – отозвалась Ариша.
«– О каком опекунстве можно вообще говорить, когда есть родной отец? Бабуленция размечталась. Наверняка тоже руку приложила к идее с поджогом. Может сама и придумала. Или вообще она Любке своей подсказала, как с любовницей супруга расправиться. Там всех колоть надо на причастность», – высказался какой-то Лёха.
«– Не понимаю, почему эти люди не могут просто извиниться за поступок своей дочери и за пожар, и оставить Сарояна в покое?» – спросила Ариша.
«– Чтобы извиниться, нужно признать свою неправоту. И иметь сильное и благородное сердце, дух, воспитание. Это всё не про них», – ответил Капитан Грант.
Выходит, паблик теперь скорее был не в защиту Любови, а против неё и её родственников. Но сказать по правде, вчерашний день отодвинул эту проблему далеко в прошлое. Я даже обиды больше не испытывала. Вообще никаких эмоций в бывшей жене Гоши не было. Сама не заметила, как отпустила ситуацию. Гораздо больше переживаний в душе вызывало всё, что я узнала от тёти Риты. Особенно история Никиты. Его мама была не просто жалкой неудачницей, запутавшейся в жизни. Если бы речь шла только о её случайной беременности от жениха подруги, это ещё можно было бы списать на глупость и неопытность. Но потом, спустя двадцать лет пытаться разрушить семью, сочинив историю о тайной связи моего папы с некой неизвестной женщиной, и тем самым подтолкнул маму к страшному решению, – это чудовищно. И наводит на мысль о нестабильном психическом состоянии тёти Риты. Уверенность в её ненормальности только укрепилась во мне после той сцены в её квартире, когда она падала на колени и рыдала, умоляю меня оплатить лечение её сына. Кем нужно быть, чтобы считать подобное в порядке вещей и допускать, будто я на самом деле соглашусь помочь?