Часть 30

Отправление обоза запомнилось не тихим скандалом с Фарх-аром, а прощанием Тишки с лошадью. Влюбленная коняшка покидать предмет своей сердечной привязанности и неисчерпаемый источник вожделенной морковки отказалась наотрез. Даже на уговоры мелкого фыркала укоризненно и отворачивалась, но стояла насмерть. Пришлось вмешаться.

Нет, мне, как и всем, случалось по жизни делать глупости и попадать в нелепые ситуации в роли клоуна, но сейчас надо мной ржали даже лошади. Понятно, конечно, что они реагировали на громкий мужской хохот. Испуганно и негодующе. Но со стороны… А кто бы не ржал, наблюдая, как я клялась упрямой скотине, что выкуплю ее, как только обоз вернется из столицы, а вот прямо сейчас выдам корзинку самой крупной моркови? Ха! Эта… наглая морда лыбилась мне в лицо!

Наконец, кто-то сообразил услать Тишку с глаз, предварительно срезав у него изрядную прядь волос. На этот запах и морковку Пряжка таки соблаговолила сдвинуться с места. Чую высшим образованием, что сей обман она нам простит не сразу.

Когда мне сказали, сколько такая лошадка в детородном возрасте может стоить… мой кошелек скрутило судорогой. Эс-капитан, надо полагать, хотел приободрить и даже хлопнул по плечу с невиданной ранее симпатией. И этот норовит что-нибудь погнуть в моем тонкокостном организме.

— Не расстраивайтесь, Нина, за жеребчика от такой верной кобылки вы сможете выручить не меньше. Легко.

Дораш стоял рядом и ухмылялся всей своей степняцкой скуластостью. Доволен больше, чем Тишка. А уж как Тишка доволен, гадать не надо — солнышко в небесах светило так, что припекало по-весеннему.

Ой, мама, на что я подписалась?! Стойло, овес, навоз, дети! Тьфу, жеребята. Кстати, а почему в крепости нет своего транспорта? Мне же теперь в деревню срочно надо! Ладно, это позже, у меня там обед недоготовленный.

Байдан и Сара скорешились всерьез. Наверное, потому, что они оба бывшие. И как никто понимали чувства друг друга. Да еще схожесть прошлых интересов. И общения у обоих негусто. Призрачная дама старалась не раздражать контингент частыми появлениями на территории крепости. Деликатничала. А в кухне, рядом с семьей, не стеснялась. Даже Галана попривыкла. Мне бы еще привыкнуть, что я не успеваю с подругой пообщаться. Вот сейчас улучила минутку, пока на склад ходила поискать в кибитке специи. Так Сара меня же, подругу нерадивую, и утешала:

— Не глупи-и, я с-снаю, как ты занята и ус-стаешь.

— А почему ты Байдана выбрала в друзья?

— Одинокий. И с-совсем не злис-са. Добрый. Вкус-сные эмос-сии, вкус-снее, чем у тебя. У тебя заботы, а у него теперь надежда.

Сара и выведала, почему Юттим не спустился к обеду: не спит, но сил у него явно нет.

А откуда им взяться, силам-то, последние потратил, чтобы до кровати добраться. Гордый. Или неумный? Ну, если гора прячется от Магомеда…

Личная комната магистра находилась рядом с кабинетом. Большая, с широкоформатным, по меркам крепости, окном. И — о чудо! — в ней было тепло. А вот скудость обстановки огорчила. Стол, стул, тумба с аккуратно расставленной утварью. Ни следа продуктов. На широком подоконнике печь-камень, что радует. Застарело холодный, что пугает. Давненько его не заряжали от живого огня. Странно, мерзавка Канифа говорила, что магистр сам себе готовит, а тут даже кипятку не на чем согреть. Кровать, правда, приличных размеров и выглядит удобной. Как раз взрослому мужчине свободно раскинуться. Но хозяину кровати пришлось встать, встречая самозваную меня.

— Вам не стоило себя утруждать, госпожа, чуть позже я бы спустился.

— Это вам не стоило так тщательно скрывать свои проблемы, магистр, и мне не пришлось бы хлопотать. Сегодня вы нуждаетесь в отдыхе, а завтра готовьтесь отвечать на мои вопросы, много вопросов.

— С чего бы? — Ишь, через силу, но огрызается, вяленько так, неубедительно, а сам глаз не сводит, наблюдая, как из моей корзины появляется кулек лепешек, укутанный в полотенце горшок с горячей похлебкой и дополнение к стандартному на сегодня обеду — плошечка разогретой тушенки, жареным лучком сдобренной. — Так с чего бы я стал вам отвечать?

— С того — садитесь к столу, господин магистр, — что я вас об этом попрошу. — Понятно, радостного отклика мне не дождаться. — Или прикажу, если понадобится. Именем короля.

Ладно хоть обедать начал, не заартачился.

— А вы настойчивы. — Вот это выдержка: ест как на званом обеде, уважаю!

— Не сомневайтесь! Когда речь идет о пользе для дела или о здоровье людей, которых считаю своими, я становлюсь на диво настырной. Байдан и Сара подсказали мне, что при магическом истощении хорошо бы поесть яиц и рыбы. Но чего нет, того нет.

Черт, стою над ним, как ливрейный лакей. Присесть — только на кровать, но чую — неуместно. Значит, надо уходить. И тон разговора получился ну уж такой манерный, что японцы обзавидуются, а британцы удавятся от собственного несовершенства.

— Байдан сейчас заменит вам печь-камень. И заберет посуду. Приятного аппетита, магистр.

— Спасибо. Только у меня вопрос: откуда кухарь знает о магическом истощении?

— Вот у него и спросите, когда доедите. В трапезной вообще о многом известно. И еще. Вы важны для крепости, для всех нас, даже для степняков, понимаете? Поэтому не имеете права доводить себя до предельного состояния. Не создавайте проблем. Даже из лучших побуждений. Пожалуйста. Вы больше не один.

Все, надо тикать, а то сейчас зарыдаю от собственного пафоса. Лучше к коменданту по пути зайти. Разговор давно назрел.

Комендант Рамат Биттам сидел за простым, но добротным канцелярским столом и откровенно страдал. А на столе — парочка неопрятных холмиков из разнообразных бумаг, тетрадей и прочей макулатуры, неизбежной в любом бюрократическом делопроизводстве.

— О, Нина, проходи. — Комендант явно был рад возможности отвлечься от мозгодробительного занятия, ишь как радушием сочится, даже «тыкает» как родной. Вскочил, смахнул со стула еще стопку канцелярита, придвинул к столу.

Мои вопросы — о деньгах, о транспорте в деревню, о магистре, о скотских казармах — он выслушал, все больше мрачнея.

Деньги пока есть. И выданные казной, и мытные.

До деревни около часа легкой рысью. Ты же моя лапочка, не забыл, что имеет дело с иномирянкой, пояснил при первом же намеке на непонимание: около двух часов хорошему ходоку. Лошадей, в том числе и коня Юттима, пришлось отправить назад с обозом. Людям-то еды негусто. Понятно теперь, почему магистр без продуктов сидит. Кстати, плачевное состояние мага дэс-капитана несказанно удивило. Как и плачевные перспективы с подзарядкой портала. Вот тут настала очередь удивляться мне. А не обязан магистр докладываться коменданту, скорее наоборот. На нем ведь все держится, на его особенной магии. А мы — просто нанятые короной исполнители. Вот ведь, а уже было и впрямь хозяйкой себя почувствовала…

Идею занять служивых, свободных от вахт, полезной деятельностью Биттам поддержал, осталось только найти им работу. Кроме помощи на кухне и вокруг нее, которая теперь станет обязательной. Что хотела узнать — узнала, но как не спросить хорошего человека, над чем он так старательно чахнет, может, помочь чем?

— Что это? — кивнула на двуглавый бумажный Эльбрус, и зря, только расстроила.

— Остатки гарнизонной канцелярии. Вот пытаюсь разобраться.

Гос-спади, вояки — удивительный народ, а уж их очаровательно бессмысленная уставная деятельность…

— Зачем? Выкинуть и создать новую!

М-да, шок — это по-нашему. На задворках сознания похихикивал Тишка.

— А как? — Комендант даже вперед подался, водрузив локти на помятые бумажки. — Нет, я тебе, конечно, доверяю, но есть же правила!

Ага, кое-кому очень хочется, чтобы его убедили и уговорили.

— Тебе хозяйство по правилам передали? По описи? Нет! Тебе инструкцию, хотя бы устную, дали? Значит, и требовать ничего не могут. Или я ошибаюсь? — Кто их знает, порядки местные? Однако окаменевшая челюсть коменданта была достаточно красноречивым ответом — он сомневается.

— Эс-капитан сказал — надо.

Тьфу.

Норрей, чтоб ты всю жизнь жил правильно!

— Надо, не сомневайся. И мы сделаем. Постепенно. Только зачем для этого разбирать бумажки пятилетней давности? — Потыкала пальцем в датировку самой верхней, остальные, возможно, еще старше. — Грифа «хранить вечно» же нет.

— А что делать?

— А у тебя какой приказ?

— Действовать по обстоятельствам.

Что и требовалось доказать.

— Давай для начала описью займемся. И полезно, и точка отсчета твоей деятельности. И моей. Поверь, никто в ближайшее время инспектировать нас не станет. Лишь бы денег не просили.

********

Вспоминать эту энергичную беседу под привычные хлопоты на кухне было приятно. Хорошо поговорили, по-товарищески. От моих планов по улучшению быта у бедного коменданта еще пара шаблонов порвалась. На британский флаг. Ну ничего, он воробей стреляный, подумает, привыкнет к этим мыслям и обрадуется, как же здорово он все придумал. Главное, обещал с утра ходока в деревню отправить. Со списочком и приказом старосте, или кто у них там за главного, прибыть в крепость для знакомства.

Настроение подпортил Норрей, ему не нравилось, что солдатики активно помогают на кухне. Где-то я его понимала — не привык, а вообще, злость разбирала. Мне немножко все равно, кто у них тут при власти был, но то, что люди живут как каторжане, в этом и его, эс-капитан-наиба, личная вина есть. «Лунный пик», на минуточку, главный форпост королевства, тут такие условия должны быть, чтобы служить сюда рвались. И пусть мне не мешают этого добиться. Лучше бы объяснили, есть ли возможность письмо отправить. А то амулет связи недоступен, пока Юттим нездоров. Получила совет — спросить у Юттима.

— Вама, мы отнесли. Они так обрадовались! — Распаленный Дораш влетел в кухню и не сразу отреагировал на хмурого командира.

Ох ты ж, как это я тупанула? Надо было Норрея в известность поставить о новшествах, чтобы не задевать его самолюбие. Он хороший, просто с трудом перемены воспринимает.

— Присядьте, капитан, выпейте чаю. Я вам все объясню. — Сообразительный Дорашик мгновенно испарился. — Братья выполняли мое поручение. Теперь в сторожке на Переправе есть печь-камень, и каждая вахта будет получать дополнительный сухой паек. Пока только лепешки, но я постараюсь это изменить.

— Зачем?

— Затем, что сытые люди меньше мерзнут, Седир, и меньше устают. Привыкайте. И, Седир, мне нужен ваш совет.

Ну, без советов я точно бы обошлась, а вот источник инфы грех упускать. Уж очень интересно-непонятно, почему на верхних ярусах тепло, а чем ниже, тем холоднее. Эс-капитан ответа не знал, но помнил времена, когда вся крепость исправно отапливалась. Просто было тепло безо всяких дополнительных усилий. Но лучше и об этом спросить у магистра. Местное топливо использовалось только на кухне, для получения открытого огня. Его запасов хватит надолго, с этой стороны беды ждать не стоит.

Магическое отопление? И с ним что-то случилось? Кстати, никогда не видела, чтобы кто-то что-либо подметал или как-то еще убирал. И плац, и коридоры с лестницами, и покои, и полы в трапезной и кухне — всегда чистые. Посуду, столы, плиты — да, намывали, а полы — никогда. Та же магия, что и у Сары в доме?

Магистр, как и обещал, спустился к ужину. Не знаю, как там его резерв, но двигался вполне живенько и даже общался с офицерами. Пару раз поймала его переглядывания с Байданом. Надеюсь, добродушный кухарь простит, что я его немного подставила.

Сумасшедший день заканчивался на приятной ноте. Заготовка к завтраку сделана, к обеду можно ждать вестей и продуктов из деревни, магистр оправился, все хорошо, только вопросы множатся и множатся. Пожалуй, я в состоянии подняться наверх и помолиться как следует.

Великие создатели! Какая красота!

Усеченная луна уже поднималась над штормящим морем, встречая воды Мирувы коротеньким лучом серебристой дорожки. Соленая вода была сегодня столь беспокойна, что отказывалась от милости светила, разбивая и себя, и ласку Сиштиры в серебристую пыль. Недовольство отвергнутой и укрывшейся тучами Луноликой оборачивалось тревожно-мелодичным стоном ветра, который, запутавшись в монументальных колоннах, резонировал под куполом эоловой арфой. Устоять на таком ветру было невозможно, а уйти от этой красоты — немыслимо. Зато можно встать на колени в затишке у колонны и, закутавшись в припасенное одеяло, улечься животом на низкий парапет. И смотреть, смотреть, не отводя слезящихся глаз, как море и небо тянутся друг к другу в вечном желании соприкоснуться. Кто сказал, что ночное небо — бархат? Может быть, но не сегодня. Лишенное звезд и измятое тучами, оно напоминало черно-серую бумагу, которая, как наждачка, шершавилась мириадами брызг, и вытягивало из души струны, на которых Ванесса Мэй играла великого Вивальди. (Имеется в виду композиция «Шторм».)

О властитель морей Гох, прими мой вечный восторг! Сегодня я слишком восхищена, чтобы петь.

— Ты с ума сошла? — Злющий голос из-за спины едва проник в сознание сквозь песню ветра, а меня уже вздернули на ноги вместе с одеялом, рвущимися на волю юбками и пароксизмом восторга. Витто прижал к себе, втянул нас за колонну и всматривался в мое лицо. Возбуждение от буйства стихии затмило разум, что он увидел в моих глазах, не знаю, но через секунду мы целовались, захлебываясь соленым ветром и друг другом.

Вместе с кислородным голоданием пришло осознание, и не только ко мне. Паника — вот что сейчас металось между нами. Пятнадцать лет моей развесистой свободы от мужского интереса даром не прошли: как себя вести в таких случаях, забыто напрочь, даже с подкорки стерто и отформатировано. Выручило тело Нианы. Уткнуться лбом куда-то между ключицами, затянутыми в теплый камзол, и вцепиться в этот самый камзол покрепче — оказалось тактически правильно. Ноги держали, но не очень. Голова соображала, но не вполне — отголоски поцелуя бились в висках торжественным набатом. Под подбородком у Витто было тепло и не страшно. Не страшно, что он раскусит мою растерянность: одеяло перехватил покрепче, прижал поплотнее, наверное, ему сейчас тоже непросто.

Хорошо-то как! Пусть так будет подольше… Вот и ветер затих, лишь чуточку давил на уши далеким басовитым гулом, а учащенное дыхание мужчины стало редким-редким, как будто время остановилось. Или преизрядно замедлилось. Только для меня одной! Стоило бы порадоваться тому, что моя странная магия стала такой отзывчивой, но это ерунда по сравнению с тем, что творилось с этим новым телом. А, черт, никогда такого не чувствовала. И не верила, что взбесившиеся гормоны могут так туманить разум. Мне не нравится! Клапан самоконтроля напрочь сорвало! Хотя целоваться на адреналине — это нереально восхитительно. Давно не чувствовала себя такой живой.

Ай!

Согревшегося лица коснулся стылый ветер, с воем ударил в барабанные перепонки, швырнув в реальность. Время вернуло привычный ход.

— Пойдем в тепло, я окоченел.

Зачем в тепло? Там меня обнимать и одеяло придерживать не надо будет…

Ох ты ж! Ну я звезда! Это сколько же я его промариновала на холоде? И терпел же! По внутренним часам — минут пятнадцать. Молодец, Нина! Сама в плаще и одеяле, а мужик — в одном полувоенном камзоле, да на таком ветру! Да после магического истощения!

— Ты почему молчал? — Глупо, наверное, но порыв поделиться одеялом заглушить не удалось. — И вообще, зачем наверх пришел?

— Сара сказала, что ты под шпиль пошла, а там шторм! Знаешь, как это опасно? — Витто уже оправился от моих претензий, отмахнулся от одеяла и даже разозлился. Непонятно почему. — Я понимаю, что ты не знала, но на будущее: там бывают такие кинжальные порывы ветра, что может просто сдуть. За те тринадцать лет, которые я в крепости, погибли двое.

Спасать пошел, получается. Хм. Сердится. Ноздри трепещут-раздуваются, шрамы на щеке побелели, ух, хорош!

— А почему ты так одет, раз о шторме знал? Где твой плащ? — Не понимаю почему, но я почти кричала, хотя злиться надо было на одну безмозглую курицу, которой приспичило пообжиматься посреди бури.

— Потому и без плаща, что знал! — Магическое освещение в коридоре было достаточным, чтобы я различила выражение глаз. И непроизвольно ответила таким же злым прищуром. И чего распсиховалась, спрашивается? Плащ на ветру — это парус. Резкий порыв — и все, опрокинуло, а бортики там условные.

Отчитывает он меня. Вот ведь! После такого офигительного поцелуя! Это что, попытка сделать вид, что ничего не произошло? Ну, хоть не удирает.

Что, опять вслух?

Ишь как подбородком дернул.

— Я не удираю никогда. Не в моих правилах. И не отчитываю. Просто испугался за тебя. Ты зачем с парапета свешивалась?

— На волны смотрела, как они на камень бросаются. Такая мощь, Витто, такая мощь! Гох и в гневе прекрасен! А легла, чтобы не сдуло. Так ведь безопаснее, правда же? — Кажется, примирительный тон подействовал, успокоился. По-хорошему надо бы уходить, но не хочется, аж жуть. Адреналин схлынул, в мозгах прояснилось, но все равно не терпится, чтобы снова обнял. Вот чего молчит? Или все-таки уходить?

— А что такое «офигитный»? Это на твоем родном?

Упс. Смесь местного с нижегородским… И смотрит так пристально. Как будто по интонации непонятно! Соберись, Нина, и послушай высшее образование: попробуешь слукавить — упустишь свой шанс, может быть, единственный.

— Офигительный. Это немножко грубое слово, оно означает — ошеломительный.

Ну какая прелесть! Эк его моей искренностью пришибло, аж прифигел, бедняга. Нет, удержать широченную улыбку нереально. Только бы не обидеть, только бы не обидеть. Само́й поцеловать? А, черт, хоть бы наклонился, видит же, что девушка тянется! В подбородок так в подбородок. Всего-то разок и успела, но напряжение внутреннее чуть отпустило. Несколько задело, что этот гад почти уклонился от моих губ. Ладно, разберемся.

Прошлая я всегда знала, что от таких крышесносных мужиков надо держаться подальше. Вне зоны их феромонного воздействия. Значит — уходим.

— Постой, Нина! — Как плохо быть маленькой, а! Киру бы так не развернул, а тут аж юбки вокруг ног завихрило. — Ты не поняла! Я боюсь не сдержаться и шагнуть в недопустимое!

Кем недопустимое, кому недопустимое? А у меня спросить?

— Молчи-молчи! Иначе не выдержу! Еще во дворце, когда ты всем нос утерла своим законом сохранения, мне захотелось тебя присвоить. Тебя, женщину, к которой прислушивается сам король. И сегодня, когда ты была рядом на Переправе, и потом, когда принесла мне обед… А сейчас совсем худо стало!

И замолк, нагнетая паузу. Да понятно уже, что ничего хорошего сказано не будет, но эта зараза чернявая мне все равно нравится! Нервничает, но внешне этого почти незаметно: руками не суетится, гримасы не строит, выдержанный.

— Ну, положим, я тебя тоже с толпой не путала…

— Не перебивай! Ничего сейчас не говори! И не смотри так обещающе! На таких, как ты, женятся, а какой из меня муж? Мало того, что бездомный и хромой, я — раб этой крепости и проклятого артефакта! Рядом со мной ты тоже превратишься в рабыню этого места! Не надо, Нина, не надо! Не мани меня, я и так все испортил, не сдержался!

А-ащщ! Ой, дурак!

— Это я сейчас не сдержусь! И врежу тебе! — Протолкнуть тугой ком досады сквозь неожиданно узкое горло удалось не сразу. — Никогда. Больше. Не смей. Принимать. За меня. Решения. Никогда! — Вдох-выдох, вдох-выдох, и руки поглубже в карманы. — Я сейчас очень зла, Витто. Поэтому ничего тебе не скажу, но разговор не окончен. Все, пора спать.

На этот раз он меня отпустил. Просто взял и отпустил, придурок! Молча. И это самое обидное. Я, значит, тут вся ухожу, а он воды в рот набрал? Ну, сам подставился!

— Чем всякую благородную чушь нести, лучше бы ты меня в кровать затащил. Там бы все обсудили. А замуж я не хочу.

Вот теперь, может быть, смогу уснуть.