Часть 35

«Давайте поторопимся» — это я погорячилась. Медленно идти в гору рядом с хромающим усталым магом было выше моих сил — начинала подламываться абсолютно здоровая нынче нога. Понятно, что это психосоматическое, из прошлой жизни: понервничала — хватай трость, иначе и завалиться недолго. И поддерживать беседу «ни о чем» невыносимо, когда душу раздирают такие противоречивые эмоции: от ядреной досады до почти отравляющей нежности. Пришлось удирать под благовидным предлогом занятости.

Во влипла. По самые… в чем у нас там половые гормоны вырабатываются? В гипофизе? Поэтому говорят «влюбился по уши»? Ну, у меня, скорее, жалостливые сопли вырабатываются. Не захлебнуться бы. Или я себе врать пытаюсь?

Топала быстрым шагом и вспоминала пору полузабытой юности. Пройтись по парку «с предметом сердечной привязанности» было пределом девичьих мечтаний. А хотелось бы мне прогуляться с Витто? Или, допустим, покататься в коляске по окрестностям? Ну, если только с целью сбора разведданных для будущей совместной деятельности. А вот посидеть у камина — он с книгой, я со спицами — это да-а. Старая я еще все-таки. Нет еще баланса между юным телом и самосознанием пожилой тетки. Ну и пусть, зато теперь хоть понятно, над чем работать. А пока…

А пока у нас незваные гости. Инсталляция, которую я увидела, едва миновала проход в толстенной крепостной стене, вызывала чувство тревоги. Ладно. Солдатики рядом и не вмешиваются, значит — терпимо.

У задней двери кухни была довольно небрежно припаркована телега. Рядом растерянной цаплей переминался с ноги на ногу сутулый абориген. Но не он привлекал к себе внимание: второй, несколько более нарядный, напрыгивал на Дораша, как дурной петух на плетень, и что-то непрерывно голосил. Хотелось рвануть к ним, уж очень настораживала оборонительная поза степняка. И то, что он все время задвигал Тишку себе за спину. А бежать-то нельзя — я хозяйка. Вот брыщ шершавый!

— Тишка, что у вас там? — не утерпела дернуть мелкого. Пока я до них через весь плац павой дотеку, там силовые методы в ход пойдут.

— Врет он все! Говорит, что ты просила у Довлата, и требует заплатить!

Интересненько, я старосту дня через два ждала с новой поставкой.

— А меня почему не позвали?

— Дюш не велел, сказал, будем сами. — Мой чуткий Дорашик, он точно знал, что от магистра меня лучше не отвлекать. Солнце наше еще только учится распознавать такие тонкости.

— Так что там за вранье?

— Не посылал его деревенский голова, он гончара посылал. А этот врет и свои продукты задорого подсовывает, пользуется, что тебя нет! — Праведное негодование прорывалось даже в ментальный голос боженёнка.

— Все, мелкий, не бушуй. Сейчас разберемся. Что он там привез?

— Эти круглые, оранжевые, которым ты тогда радовалась.

Неужто еще тыквы? Да ну?! Реально повезло! Еще бы вина кислого добыть, раз уксуса нет.

Ага, вот Дюш меня заметил и подбоченился. Абориген недовольно обернулся. С этого расстояния уже видны хищные оскалы обоих братишек. У Дюшки это национальная особенность — на врага скалиться, а Тит старается подражать. Уж не обидел ли кто, часом?

— Он врал и Раштитом клялся! Вама, всыпь ему!

Афигеть!

— Как скажешь, мой хороший, как скажешь. Молодец, что сдержался. — Теперь понятно, от чего старший брат удерживал младшего. — Только подыграй мне вовремя.

Ну, с богом!

— Что здесь происходит?

Вроде и не рявкала особо, но абориген потерял свою нахрапистость. Ну да, надменную фрю на личике изобразить — это мы зараз.

— Товар привезли, хозяйка. А эта морда степняцкая платить не хочет. А Довлат сказал — привесть! — Ишь ты, сообразил, что начальство пожаловало.

— Что именно велел привезти Довлат?

— Ну так вот… — замямлил, растеряв слова, и откинул парусину с телеги. А там такое богатство! Десятка полтора крупных, празднично-ярких гарбузов. И две керамические посудины, явно не такие, как я изображала на эскизе. Поменьше, поприземистей, зато в веревочной оплетке. И переносить удобно, и от удара предохраняет. А главное — с крышками! Счастье есть!

— Вама! Довлат приказывал только про горшки…

Радость радостью, а за «степняцкую морду» кое-кому придется ответ держать. Придумать наказание не успела. Этот неожиданно осмелевший болван сам подставился.

— Полный цаль за тыквы, а за горшки с ним расплати… — договорить не успел. Мой солдатский ангел-хранитель, Вакир, материализовался из-за спины и врезал аборигену под дых.

— Берега потерял, Изик? Госпоже нашей указывать вздумал? Да я тебя сей…

— Отставить! Не марайся об него, дружище, еще под наказание попадешь. Теперь я сама.

Всегда была слезливо-жалостливой, но сейчас стенания этого поганца доставляли удовольствие.

— Коменданту пожалуюсь, — хрипел пришлый. — Плати полный цаль за продукт, или… — Да кто ж ему договорить-то даст?

— Цаль? Это Довлат сказал по такой цене тыкву торговать? — Кивает еще, гад, уверенно так кивает. — Клянись!

— Довлат сказал, Довлат. Раштитом клянусь!

— Ну, держи, раз гнева божественного не боишься. — Под недовольный ропот солдатиков достала из кармашка на полукорсете крупную монету. Абориген аж стонать забыл, так обрадовался моей легковерности. Тьфу, отрыжка брыщщева.

Тишенька не подвел!

Раз — серебряный кругляшок зажат в заскорузлой ладони и по наглючей роже расплывается победное самодовольство — ну-ка, хозяйку крепости облапошил.

Два — монета отброшена и скачет по каменным плитам плаца, а деревенский пройдоха, завывая и приседая, трясет загребущей конечностью. Кто-то из солдатиков перехватил шуструю денежку и тут же со вскриком уронил:

— Ай, жжется!

— А покажи-ка ладонь, как тебя, Изик? — Это Тишка мне подсказал потребовать и велел самой не лезть.

Вакир, моя всеми признанная правая рука среди солдат, не церемонясь «помог» аборигену выполнить приказание.

— Великий Раштит! — выдохнул он потрясенно.

На ладони клятвопреступника вздулся лопнувшей кожей ожог в форме монеты. Как клеймо.

— Кара Раштита! Кара за обман! Вот бы всегда так! — прошелестело среди солдат удивленное удовлетворение.

— Молодец, Тишуль! А сделать так, чтобы срабатывало всегда и со всеми, сможешь?

— Скажи вслух, как молитву. Тогда попробую.

Да легко! Такой азарт разобрал, что на коленки бухнулась совершенно искренне и руки к небу воздела.

— Великий светоносный Раштит, пусть такая кара постигнет любого, кто помянет твое имя ради нечестной наживы или иного обмана! Даруй нам это благо!

Сама не поняла, когда плохо срежиссированный спектакль перерос в мощнейший чистосердечный порыв. Очнулась оттого, что под зажмуренные веки рвалось невыносимо яркое солнце. Настоящее! Чистое! Не замутненное привычной белесой пеленой. А в голове плескался бессловесный Тишкин восторг.

Осмотреться рискнула только сквозь ресницы: глаза этого тела непривычны к яркому свету. Немногочисленные солдатики застыли в коленопреклоненном молитвенном экстазе. Под теплыми, почти горячими, лучами их простые лица, все, как одно, поднятые к небу, выглядели одухотворенно-интеллигентными. Стоял один Тишка, но как стоял! Почти парил, вытянувшись во всю длину своего угловатого юношеского тела и раскинув тонкие напряженные руки. Золотистых волос, казалось, стало в десять раз больше. Крупные локоны колыхались, напоминая протуберанцы.

Вроде только сморгнула, ослепленная феерическим зрелищем, а мир опять померк, став привычно сероватым.

— Вама, я понял! Я понял, вама! Спасибо! — Тишка поднял меня на ноги, стиснул и привычно уткнулся лицом в шею — засопел довольно. Подрос, мой хороший, раньше так не наклонялся. Я бы не удержала уставшего от чувств боженёнка, но руки Дораша не дали пошатнуться. Так мы и стояли в тройных объятиях несколько долгих-долгих волшебных секунд.

В сердце звонкой струной дрогнула тревога, выдергивая из нирваны братской любви.

В паре десятков шагов от нас стоял Витто.

Восторженный. Ошеломленный. Заинтригованный.

Ни малейших сомнений — он все видел. Тревожная струна дрогнула вновь: какие выводы сделает? Какие еще страдания себе выдумает и начнет с упоением их страдать, все больше от меня отдаляясь? И как я буду все это разгребать? Соотнести сегодняшнего волшебного Тишку и парящего Раштита на похоронах наследного принца смог бы даже болван. А Витто болваном не был.

— Госпожа, — незнакомый робкий баритон прервал логическую цепочку, — госпожа, а как же я? Я гончар. Довлат сказал, что вам срочно надо…

Правильный мужик, этот деревенский голова. Уважаю. Гончар Яниш поведал, что по моему эскизу он бочонки сработать не может — печь для обжига не приспособлена для изделий таких габаритов. Но у него остались непроданными вот эти посудины — на пробу делал, не пошло. Так, может, уважаемой госпоже хоть как-то сгодятся?

Еще как сгодятся. Отличная посуда для наших масштабов. Мне бы еще пяток таких. А остальная мелочевка, что с ней? Миски для солдат нужны срочно. Люди в две очереди столуются, это очень неудобно!

Яниш — милейший человек. Договорились мы быстро. Цену гончар назвал такую смешную, что я, не задумываясь, дала в пять раз больше. Ему ингредиенты покупать и топливо. Он было затеял извиняться за задержку заказа, пришлось утешать и объяснять, что про обжиг понимаю и что это дело тонкое и не быстрое, если надо, чтобы прочно. Вдруг вспомнилось давно читанное про китайский фарфор, называемый костяным. Запомнила, потому что ну очень удивил процентный состав. Это ж сколько костей пережечь надо, чтоб 50 % пепла!

— Яниш, а костный пепел добавлять не пробовал? Я слыхала, что так прочнее и стенки посуды можно делать тоньше. Привезешь миски, обсудим. Быть может, еще что-нибудь вспомню. А пока велю кости собирать.

За тыкву я, конечно, заплатила. Ровно по той цене, которую давала Довлату. Подмывало отнять в назидание, но я же не рэкетир.

После обеда кухня и примыкающая часть трапезной напоминали муравейник. Солдаты увлеченно разделывали тыкву. Тяжелая работа, как оказалось. Чистили бронебойную рыжую шкуру, вынимали мякоть с семечками, строгали на ровные ломтики и делали в них наколы. Используя свои ножи, кстати, которые оружие.

Скорее бы обоз с моим железным скарбом, но ждать совсем некогда, гостинец для рушей нужен уже послезавтра. А потому все желающие дружно возились с тыквой. Даже Норрей крутился поблизости, он пожертвовал мне бутыль вина. Аттракцион небывалой щедрости. Фу, бормотуха кислючая. Было видно, что вина этого ему совсем не жалко, зато очень интересно, зачем оно мне понадобилось. А для творческого процессу, да-да. Первый раз цукаты делаю, тем более из ненавистной тыквы. Технология сочинялась по ходу. Единственное, что я знала наверняка, — такое делают.

Неплохой такой получился сироп, с приятной кислинкой. В нем слегка приваривали кусочки тыквы и раскладывали сушить, в надежде получить эти самые цукаты. Получили. Первый блин, как водится, комом. Сушка в духовке долгая, а духовка маленькая. Ну и поторопились снять пробу. Слопали все. Счастливый Тишка даже порывался противень вылизать, так ему понравилось новое лакомство. Морковка теперь будет не в фаворе.

Но как все медленно, как же медленно! Мудрая Сара намекнула, что у кое-кого осушающий артефакт имеется. Ха! Умничка Сара! У нас тут два с половиной мага имеются…

Маг, которого я посчитала за половинку, не утерпел и после ужина присоединился к тыквенному кипишу. Все еще осунувшийся, но уже не мучнисто-бледный. И глаза светятся живым огнем навстречу собеседнику, а не обращены вглубь себя. Ужин, как, впрочем, и обед, прошли под девизом: «Нашу госпожу и ее братьев любят боги!» Неожиданно, но по-своему логично. Никто не видел, что произошло во время импровизированного молебна. Только Витто наблюдал все произошедшее со стороны и имел свое мнение. Это мнение и было на меня обрушено, стоило прийти в его комнату с обедом. Сил спуститься в трапезную у магистра все-таки не хватило. Сара доложила, а Тишка подтвердил. Можно было бы посыльного отправить, но я-то и магически подпитать могу, если что.

Ну и нарвалась:

— Нина, я понимаю, что не вправе судить, но нужна ли была подобная жестокость? У Изика большая семья, а с такой раной он теперь долго работать не сможет.

Я даже не сразу поняла, о какой жестокости идет речь. Аж зависла.

— Понимаете, Нина, в деревне трудная жизнь. — Ха, это он мне рассказывает? Ничего обо мне не зная? — Последнее время им доставалось от людей Дезгона.

— Да, Витто, вы не вправе судить. Хотя бы потому, что вы наблюдали, но не все слышали. Ведь так? Вот окрепнете, пойдите и расспросите очевидцев. Но раз вы столь радеете за этого человека, то поезжайте при случае и подлечите его руку. Я даже свой оздоровительный артефакт дам. Поедете?

— Зачем столько сарказма, Нина? Вы же добрая женщина! И умная. Должны понимать, что такому поведению есть объяснения, даже если Изик вас задел.

Он что, серьезно? А меня кто поймет?

— Вы же умный человек, Витто. И отзывчивый. Может быть, найдете в себе силы понять, почему получилось так, как получилось? В чем моя-то вина? — Надо же, хоть глаза отвел. — Когда я, как вы изволили заметить, просто женщина, поверьте, до слез сочувствую каждому жителю деревни. Еще — я любящая сестра двух юных братьев, мой долг их защищать и обеспечивать. Это мой личный приоритет. Как госпожа Ниана Корреш я обязана прокормить полсотни человек. И создать им человеческие условия. Про парочку поручений от короля упоминать не стоит, вы в курсе. Позволю себе напомнить, уважаемый магистр, не я виновата в проблемах деревни, они возникли гораздо раньше. Моя ответственность — крепость и ее люди. Эти интересы, и ваши в том числе, я поставлю над любым, самым возвышенным прекраснодушием! Даже если это покажется вам непорядочным по отношению к селянам. Переживу. Руководителям, знаете ли, часто приходится принимать неприятные решения. Вот кому деревня принадлежит, тот пусть и заботится о ее жителях.

— Но деревня принадлежит крепости, Нина. Разве вы не знали?

Конечно, я не знала! Вот именно в такой интерпретации — не знала. Тираду на русском «эмоциональном» он, безусловно, не понял. Родная слесарка мною бы гордилась. Стыдно, конечно, но стало легче.

— А в крепости главный вы, Витто, разве нет? Так почему деревня в таком состоянии? — Ответа, естественно, не последовало, хотя пауза получилась долгой. — Приятного аппетита. Посуду принесете вечером.

Черт, я что, оправдывалась? За то, чего не делала?

Ну и фиг с ним, если умный — разберется или хотя бы переспросит. Такое настроение испортил! Ну уж нет, в тоске готовить гостинцы любимым рушам просто нечестно. Вот возьму и устрою к вечернему чаю дегустацию цукатов. Хоть по чуть-чуть, но для всех. Народ порадуется, и все снова станет хорошо! А завтра, как только покончим с тыквой, будет грибная лапша! Баульчик с подарком бабушки Пинаиры еще ждал своего часа. Стазис — великая вещь! Лучше, чем холодильник. А на Витто обижаться пока не стану, посмотрю, как себя поведет. Хотя все равно обидно.

С тыквой, благодаря помощи магов и солдатиков, покончили к ночи. Отцы-командиры даже нечто вроде поединка устроили между собой: чей продукт окажется качественнее. Оценивать полагалось мне, но я трусливо передала полномочия Тишке. Мой тайный герой. Съесть столько сладкого! И все ради меня! Надо ли говорить, что победила дружба?

В крепости, к несказанному удивлению, так и не узнали, что тепло в казармах — дело рук горных людей. За ужином, уже в присутствии Витто, удалось поинтересоваться, как мне оправдать сказочное появление к столу грибочков, если правящая триада хранит тайну. И как быть с завтрашним визитом подземных жителей? Ведь я жду от них неоценимой помощи, результаты которой не скроешь.

— Нина, я тебя бояться начинаю! — Комендант очень натурально изобразил ужас, благо сидел спиной к солдатикам. — Еще день не закончен, а ты уже дважды учинила беспорядки! На будущее. Не сочти за труд оповещать о своих инициативах.

— Оповещаю. — Внутренний дьяволенок подначил состроить мимишную рожицу сидящим напротив Рамату и Витто. — Завтра у меня по плану рушевские грибы с лапшой. На весь гарнизон. Буду привлекать солдат. И считаю нужным объяснить им, что сладости, в которые люди вложили столько труда, это не на всех, по крайней мере, не в этот раз. Что цукаты — знак внимания. И за тепло, и за грибы. У нас с вами два варианта, Рамат: либо я запускаю солдатское оповещение, — чуть не сказала «радио», чур меня, повествование и вопросы о своем мире точно не потяну, — либо ты делаешь официальное объявление.

И не надо на меня так укоризненно смотреть. Да, я коварная шантажистка и манипуляторша.

— Ладно, объявлю. — Комендант, похоже, еще не все сказал, но я так устала за этот безумный, переполненный эмоциями день, что даже сорваться, как утром, уже не боялась. Сил не хватит.

— Про какую молитву Раштиту солдатики шепчутся? Может, ты, Нина, объяснишь толком? — Это молчун Седир не выдержал.

— А что солдаты говорят? — Ну да, некрасиво вопросом на вопрос, но надо же придумать нечто похожее на правду, основываясь, так сказать, на первоисточнике. При мне-то никто из солдат ни гу-гу, я нынче для личного состава за Орлеанскую деву канаю. Авторитет, м-да. Не сожгли бы.

— Сказали, что деревенский проныра мальчиков оскорблял и тебя пытался. Зря пожалела поганца и не дала Вакиру его прибить, ой, зря. Ребятки нашептали, что, когда ты молилась, светилась вся. Они думают, что Раштит тебе отвечал.

— Да за братьев я его сама прибить собиралась. Не успела. А Раштит всем отвечал, разве не понятно? Все молились, всех солнышко обласкало. Магистр Юттим может подтвердить.

Ой! Ой, мама! Надо же короля и близких предупредить! Понятно, почему тот ушлепок Раштитом клялся. Его же слабым и безобидным богом считают. А если молитва сработала и Тишка смог закрепить это… этот прецедент, то теперь новые носители клейма появятся…

— Трое уже, вама, хи-хи. Рушат спрашивал, а ему как наказывать… — Подсознание выдало на-гора давно забытое про былины богатырские и врастание в землю по колено. Откуда что взялось? — Рушату понравится, ты кушай-кушай.

Так, нужно переводить тему.

— Эс-капитан, я тут краем уха слыхала, что деревенька эта, Пиковая, крепости принадлежит. Правда ли? — Вопросик больше для Витто задавался, чтоб почувствовал, каково оно, когда не доверяют.

— Правда.

— А кто с нее налоги собирает?

Мужчины аж есть перестали. С ума сойти. Никто не знает?

Вот еще один повод написать королю. И как можно скорее!

Бесконечный день, поровну наполненный радостью побед и навязчивым разочарованием. Уж и уговаривать себя устала, что и комендант, и магистр не обязаны меня вот такую странную и неправильную сразу на ура принимать. Подождать нужно, доверие взрастить. Свои стереотипы я, значит, холю и лелею, а они — типа обязаны. Ох, избаловали меня Гунар с Ванькой, ох, избаловали. Пойти, что ли, на братьев полюбоваться, чтобы хандру развеять?

Мальчики уже спали. Качественно умотанные молодые организмы. Тишка свернулся ёжиком и причмокивал. Расслабленная мордаха сияла — у боженёнка сегодня абсолютно все сложилось удачно. Его сладкий сон был поистине сладким, наверное, он опять переживал вкусное окончание дня, когда чаевничали все вместе. Усталость победителей всех объединила на несколько волшебных минут, даря незабываемое ощущение сопричастности друг другу. Это ли не повод вознести хвалу Солнцеликому?!

Дюш спал не так вольготно. Высоченный он у меня — кровать коротковата. Лежит по диагонали, а голые мосластые ступни все одно свисают сквозь просветы в негустом орнаменте кованого изножья. Вот и еще срочная проблема нарисовалась. Эх, работали бы мастерские!

Юный степняк спал крепко, но сон его не был безмятежным. Жесткие губы, насупленные брови и бормотание: «Отец, я не хочу, ты обещал». Вот же ж, он все еще опасается возвращения в степь! Аж сомлела от огорчения и присела на свободный краешек тюфяка. Дюш как почувствовал — извернулся длинным телом, устраиваясь на боку, и ухватил в горсть ткань юбки, стараясь удержать. Не просыпаясь. Хороший мой! Я бы, наверное, так и гладила его по лицу полночи, выплескивая тихую болючую благодарность и стараясь утешить, да Сара не дала — надоумила вплести в мои нежности толику синенькой. Сердце замирало от ответственности — судьба этого ребенка в моих руках. Дюш быстро расслабился, сжатые пальцы выпустили юбку, а на лицо вернулось добродушное недоумение, с которым он всегда сдерживал неуемную Тишкину энергию.

— С-спит, не меш-шай!

И верно, мне же еще письма сочинить нужно. Одно для Отто, с кратким описанием стихийного молебна и просьбой оповестить всех моих, включая кухарок и лакеев, чтоб были осторожны, призывая богов в свидетели. Второе, более подробное письмо — его величеству.

«…Вы просили писать. Вот, пишу. Правда, несколько раньше, чем планировала. Я ожидаю парочку значимых событий и собиралась поделиться впечатлениями.

Но сегодня произошло нечто удивительное. Признаться, был неприятный конфликт с одним из местных жителей, который пытался меня надуть как хозяйку, несколько раз поклявшись именем пресветлого Раштита. Мой названый брат Тишенька (вы же понимаете, о ком я говорю?) не стерпел поругания нашего любимого бога и спровоцировал стихийный молебен. Как результат — жадный обидчик получил ожог, как если бы его заклеймили раскаленной монетой. Я, мои братья и несколько солдатиков молились о наказании всех подобных клятвопреступников столь истово, что Солнцеликий озарил нас своим ярким лучом.

Ваше Величество, у меня есть серьезные основания полагать, что такие заклейменные станут появляться все чаще. Думаю, что вам следует быть готовым к грядущим чудесам и поддержать нашего набирающего божественную силу покровителя молитвой.

Этот эпизод натолкнул меня вот еще на какое размышление: владельцы крепости (не помню имя рода) по недомыслию или преступной халатности превратили «Лунный пик», который, по сути, был и есть главный форпост королевства, в жалкое захолустье. Мы с Вами знаем, что в данный момент из степи ждать беды не приходится. Но что будет, если Ваши враги прознают (а сделать это очень легко), что крепость едва влачит существование и утратила свою боеспособность, пусть и бутафорскую? Не стану лукавить, Ваше Величество, я жажду помощи от короны хотя бы для того, чтобы воссоздать видимость надежного оплота дома Кергонов. Политическая сторона вопроса меня волнует меньше, чем экономическая. Убеждена, что крепость имеет уникальный потенциал центра торговли как со степью, так и с горными людьми.

Кстати, о рушах. Их визит запланирован на послезавтра.

Надеюсь, мое немного истеричное послание было Вам полезно, государь.

С величайшим почтением, Ваша Ниана Корреш».

Вот даже перечитывать не стану. Если налажала, коллеги поправят. Я ведь обещала им, что мое послание королю они прочтут. И ведь почти не наврала, да-да. Очень хочу полюбоваться вытянутыми физиономиями правящей триады, когда товарисчи осознают, какие выводы я сделала, исходя из вчерашней десятиминутной беседы. Все, можно отпускать свернутое время и, наконец, заснуть. Счастливой от хорошо сделанной работы.