Глава 26

Едва переступив черту, разделяющую наш мир и Внутрь, я прямиком направилась к телефону и схватилась за трубку. Номер Иоськи не отвечал. В легком замешательстве, почему мы до сих пор не обменялись телефонами в обычном мире, чтобы назначать встречи во Внутри, я набрала следующий известный мне номер.

— Маргарита Семеновна? — нетерпеливо заговорила я, как только услышала на том конце провода старческое «алло». — Можно к вам прийти? У меня есть новости… — Я нервно сглотнула. — Нехорошие.

— Ох ты боже мой! — напугалась старушка. — Что случилось? Ты в порядке?

— Да, да, ничего страшного, — успокоила ее я. — Просто очень неприятное происшествие в квартире…

Я запнулась, чувствуя, как голос начинает дрожать. Меня до сих пор не отпустило. Как только я хоть немного расслаблялась и теряла контроль, перед глазами моментально возникало уродливое серое лицо и сразу казалось, что я до сих пор ощущаю мерзкий запах. Он будто впитался в одежду и даже кожу, хотя дома я очень долго стояла под душем и, конечно, переоделась во все свежее.

— Приходи, конечно, Улечка, я как раз пироги поставила! Только чуть позже, я пока остальных соберу и кое-что тут доделаю. Потерпишь?

— Конечно, — я грустно кивнула, словно собеседница могла меня видеть.

— Через пару часов тогда тебя жду.

Она отключилась, а я стояла возле бюро с трубкой в руке и еще какое-то время слушала частые гудки, словно этот звук позволял мне оставаться на связи с миром живых. Мелькнула мысль поболтать в ожидании с Шушарой, но та была лишь немного симпатичнее ночного монстра, поэтому я решила повременить. Вспомнив, что давно не выбиралась на природу, я прихватила на всякий случай плетеную корзинку и отправилась на прогулку — в тот самый лес, где мы с Иоськой как-то ночью нашли «клад».

Как я ни силилась, не могла вспомнить, где находился тайник Ильиничной, к которому нас привели светлячки. А мне так хотелось взглянуть на это место при свете дня. Странно, что раньше не приходило это в голову. А может, так и было задумано, что найти его можно только ночью, следуя за живыми огоньками. Однако в летнем лесу было настолько чудесно, что я на какое-то время выкинула из головы кошмар, приключившийся со мной ночью.

Высоко в ветвях на разные голоса посвистывали птицы, выводя нежные трели — мелодично и ненавязчиво, услада для слуха. Тихонько шумели кроны деревьев, шелестела листва в березовой роще, по которой я неторопливо бродила, с наслаждением вдыхая запахи теплой земли, травы и сухих листьев. Меня не огорчало даже то, что совсем почему-то не было грибов. Хотя я думала, что уж во Внутри они если не круглый год, то по крайней мере летом не переводятся. Вскоре я выбралась на опушку и ахнула. Почти не скрываясь от моих жадных глаз, поляну усеивали крупные ягоды земляники. Словно я попала в тот самый момент из сказки «Дудочка и кувшинчик», когда девочка Женя только что приказала: «Дудочка, играй!»

Земляничины были душистые и блестящие и падали с веточек от одного касания пальцев, оставляя на них алые пятнышки ароматного сока. Моя небольшая корзинка быстро наполнилась темно-бордовыми ягодами. Я еще какое-то время ползала в траве, собирая их уже в рот. Спелые и сладкие, они таяли на языке. Мне вдруг вспомнилось детство, и я снова ненадолго почувствовала себя свободной и счастливой. Все, что стряслось сегодняшней ночью, отодвинулось в прошлое и на какое-то время показалось мне ненастоящим и незначительным.

Уже по пути к Семеновне я, желая удержать хоть ненадолго эти мгновения беспечности и счастья, твердо сказала себе, что в то место больше не вернусь, как не вернусь вообще к этому занятию.

«Сейчас все расскажу старушкам, — рассуждала я, неторопливо спускаясь с холма, — а заодно объявлю, что на этом моя миссия закончена. Видимо, не для того я создана. Пусть ворчит Кузьминична, пусть Зара скажет, что я слабачка. Если не захотят со мной после этого общаться… что ж, я буду просто переходить во Внутрь и гулять в лесу, а к вечеру ждать Иоську. Меня вполне устроит и такая жизнь. Я устроюсь на работу и прекращу наконец хандрить из-за своей тесной студии. Зато она уж наверняка не наполнена сумасшедшими призраками-извращенцами! Душой и телом отдыхать буду здесь, рядом с любимым, в чудесном месте».

Я очень надеялась, что Иоська поймет и поддержит мое решение.

Поднявшись на крыльцо Семеновны, я услышала доносившиеся из дома голоса. Обе старушки, Кузьминична с Никитичной, и цыганка уже были на месте, и даже Оити пришла. Видно, Семеновна всех как-то выманила на мою историю. Кузьминична сидела, подперев лицо рукой. Никитична, шевеля губами, вязала что-то из рыхлой пряжи. Зара хлопотала у стола. Иоськи не было, но зато в комнате, где все расселись за круглым столом, присутствовала незнакомая мне молодая женщина. Я искренне подивилась необычайной внешности, за которую ее в полной мере можно было назвать русской красавицей: длинные русые волосы, заплетенные в свободную косу, выбившиеся из косы золотистые прядки, вьющиеся спиральками вдоль лица, большие умные серые глаза, соболиные брови вразлет, в меру полные смешливые губы. Нос был чуточку широковат, но ее это не портило, наоборот, придавало какой-то милой славянской простоты. Она напомнила мне красивейшую матрешку. И одета она была в русский льняной сарафан прямого покроя с изумительной ручной вышивкой на груди. Я не смогла определить ее возраст: ее кожа светилась, как у юной девушки, но красивые глаза излучали спокойную доброту и мудрость, присущие состоявшимся женщинам постарше. Вероятно, ей было около тридцати или чуть больше. Мое любование прервала Семеновна.

— Вот, знакомьтесь, это — виновница нашего сегодняшнего сборища Ульяна, а это — Забава, — представила нас хозяйка, и я, торжественно вручив ей корзинку с земляникой, уселась к остальным за стол. Вскоре Зара с Оити принесли из кухни поднос со свежеиспеченными пирогами и самовар. Я помогла Семеновне пересыпать в глубокую тарелку ягоды, которые, чуть полежав, стали еще более душистыми.

Из угла комнаты раздался то ли писк, то ли тоненький голосок, и я увидела, что там на вязаных подушках играют самодельными куклами две девчушки. Одна из них — чернокожая и белозубая, явно дочка Оити, а вторая — светленькая, очень хорошенькая, как маленькая копия Забавы. Я поняла, что это про них говорил тогда Иоська, когда рассказывал про куколок вуду и славянские обереги.

— Ну так что стряслось-то? — хрипловатый тревожный голос Кузьминичны лишил меня шаткого равновесия, которого я достигла, пока собирала ягоды, шла через темный лес, знакомилась с красивой женщиной с диковинным именем Забава.

Я непроизвольно взглянула в окно, в надежде увидеть худощавую фигуру любимого, но там лишь вдалеке колыхались яблоневые ветви.

— Иоська наш тоже скоро обещался, — сказала Семеновна, уловив мое движение. — Задерживается что-то. Подождем или без него расскажешь?

У меня нечаянно вырвался горестный вздох, и Кузьминична скептически усмехнулась.

— Не то, чтобы мне было лень дважды повторять, но мне бы передать все и забыть, слишком уж вспоминать гадко, — покраснев, пояснила я.

Собравшиеся разом посмурнели, видимо, поняли, что произошло действительно нечто серьезное и я прибежала за помощью не ради прихоти. К моей радости, почти сразу за окном мелькнул родной, знакомый силуэт, затем раздался скрип половиц под его стремительными шагами, и я почувствовала облегчение. Иосиф вошел, быстро оглядел присутствующих, потом словно запнулся обо что-то и несколько секунд стоял, как в ступоре, я так и не поняла, что его заставило остолбенеть. Но вскоре он овладел собой, улыбнулся в своей привычной манере и, пододвинув стул, сел рядом со мной.

— Всем привет, что я пропустил?

— Пока ничего.

— Ох, что это у тебя? — он встревоженно взглянул на мое лицо и осторожно коснулся теплыми пальцами поцарапанной щеки.

— Сейчас все расскажу. Только с силами соберусь, — выдавила я, призвала на помощь все свое мужество и погрузилась в повествование о недавних событиях.

— В общем, я больше туда не вернусь. Ни за что, — объявила я, заканчивая свой рассказ. Глаза жгло от слез, которые не переставая текли по щекам. Горели губы от соли, свежие ранки щипало.

— Туда, конечно, не надо! Ох ты ж боже мой, это ж надо было так попасть, так напороться! — запричитала Никитична, бросая вязание.

Кузьминична, мрачно глядя в стол, качала головой. Зара, нахмурившись, о чем-то размышляла. В углу попискивали дети, увлеченные игрой.

— Что это было? — почти умоляюще спросила я и обвела всех смятенным взглядом.

— Так кто ж его знает! — всплеснула руками Никитична. — Ох, жаль, что ты не внучка Ильиничны, занималась бы себе травами, да не мучилась с этими явлениями…

— Ну что ты говоришь? — с легким укором произнесла Семеновна, положив ей на плечо руку и успокаивая. — Какая разница, чья внучка, надо ж с этим как-то разобраться.

— Так ты говоришь, видела сначала кого-то еще? Их там, получается, двое было? — спросила Забава.

Ее мягкий, сочный голос был под стать колоритной внешности. Я нерешительно кивнула. А я ведь и не подумала, что существ было двое. Решила с чего-то, что это один и тот же призрак.

— Я поспрашиваю у своих, — пообещала Забава, — может, кто подскажет. Давай-ка я тебе ранки заговорю, кто знает, что там за дрянь у него под ногтями.

Меня передернуло, но я послушно встала и пошла за ней на кухню. Она нашла у Семеновны какой-то пузырек, накапала на салфетку и промокнула мои царапины, что-то постоянно приговаривая. Я не смогла разобрать, что она бормотала. Все ее жесты были удивительно плавными и слаженными, за самыми простыми действиями было приятно наблюдать, как за кошкой, любое движение которой кажется верхом изящества.

Затем мы вернулись к остальным, которые, похоже, во время нашего отсутствия вовлеклись в активное обсуждение моих злоключений. Я же морально зрела, чтобы объявить о своем выборе: больше не касаться своего дара по общению с покойниками и жить дальше спокойной, обычной жизнью. Мне все это время что-то не давало покоя, и только сейчас я вдруг поняла, что. Точнее, кто. Иоська. Я случайно перехватила его взгляд на красавицу Забаву. Когда мы с ней ходили туда-сюда, он просто напряженно следил, и я подумала, что он провожает взглядом меня, свою девушку. А сейчас, в момент всеобщего оживления и споров, когда он, наверное, считал, что на него никто не смотрит, он буквально поедал эту женщину глазами, обшаривая изящный, женственный стан. Я с растущим неприятным изумлением подмечала, как его взор крадется по красивой фигуре, не пропуская ни одной округлости, внимательно и почти благоговейно следя за жестами, а сам Иоська с упоением ловит каждое ее слово. В его взгляде было столько всего! И желание, и страсть, и страдание, и даже — невероятно! — скорбь. Он никогда, ни разу за все время не смотрел на меня так. У меня засосало под ложечкой, в душе поселилось тревожное, тянущее, липкое чувство.

Если бы это был не мой любимый, а какой-то сторонний мужчина, я бы с уверенностью заявила, что он до безумия влюблен в эту женщину, что он одержим ею. Но я не могла сейчас этого принять. Я попыталась успокоить себя словами старой песенки, мол, да кто не бабник, но это было слабым утешением. Здесь крылось нечто совсем иное.

Внутри меня вдруг что-то надломилось, треснуло, и я с отчаянием понимала, что не срастется никогда. Этот страшный момент, когда ты осознаешь, что в ходе событий что-то изменилось и отыграть обратно не получится. Я раньше испытывала подобное лишь раз, причем в похожей ситуации, и это осталось одним из самых горьких чувств на моей памяти. Какая-то неимоверная, беспросветная тоска до тесноты заполняет грудь, хотя на первый взгляд вообще ничего не произошло. Но чуткое сердце уже все знает, все понимает, предсказывает на будущее.

Как Иоська смотрел во все глаза на эту, будь она неладна, Забаву, так же безотрывно таращилась на него я, и он внезапно поймал мой взгляд. Он стушевался, на лице даже отразился неприсущий ему испуг, но быстро взял себя в руки и спокойно, почти равнодушно отвернулся. А мне казалось, что грудная клетка изнутри обросла льдом, и сердце не находило места, чтобы биться, лишь дергалось в мелких судорогах, как застрявшая секундная стрелка. Я знала, что с этих минут так, как прежде, уже не будет. Это словно бессловесный приговор, произнесенный внутри сознания. То, что можно назвать началом конца.

— Ульяна, Ульяна?!

Я очнулась от оцепенения, в которое погрузили меня пессимистичные мысли. Семеновна обеспокоенно пыталась меня дозваться.

— Да, да, что?

— Ты пока не переходи наружу, мы все поспрашиваем, где кто сможет, что это было и чем чревато.

— Да мне кажется, что ничем, — ощутив внезапную усталость и потеряв ко всему интерес, вяло отмахнулась я. — Оно мне ничего почти не сделало. Если только заразу не занесло, и мою щеку не раздует на пол-лица.

— Ранки же заговорили, не раздует, — встрял Иоська странным, чужим голосом.

— Я просто больше не хочу этим заниматься. Второй раз я не перенесу. У меня психика не резиновая.

— Но надо же понять, почему так произошло, — возразила Семеновна, и к ней подключилась Кузьминична, но только мне было все равно, что она сейчас скажет. Пусть хоть выгонит или в ад пошлет. Перед мысленным взором сгорала в жестоком пламени моя любовь, на остальные переживания уже не хватало сил. Кузьминична тем временем с азартом пыталась меня убедить:

— Ты погоди отнекиваться-то! Сравнить надо ощущения от той квартиры и от этой, неужели тебя одинаково в них тянуло?! Ну ни за что не поверю!

В ее словах имелся здравый смысл. А ведь, похоже, она была права! Мне так хотелось в квартиру с бабушкой Зоей, что я даже отказалась от современной отделки и великолепных панорамных видов из других квартир, еще не зная про свои способности. А розовый дом… Меня вело всего лишь любопытство, но я никогда не хотела в нем жить, в нем было нечто пугающее и отталкивающе. Изначально внимание привлек поросячий цвет стен, а потом уже меня заинтересовали балконы, и захотелось заглянуть внутрь. А я приняла это за очередной зов своего дара. Да и жилище я выбирала по иному принципу — не прислушивалась к себе, не искала место, куда манило и тянуло, а была готова въехать в любую квартиру в этом доме. Это действительно сильно разнилось с первым разом, Кузьминична с умом говорила.

Все это я вывалила сейчас, подкинув новой пищи для размышлений, при этом сразу жестко добавила:

— Это не значит, что я передумала. Я больше не доверяю себе и своим этим чертовым способностям, которые привели меня в пристанище кошмарного монстра. Теперь все мои мысли будут заняты только ожиданием нового ужаса, в таком состоянии я не смогу больше помогать. Да честно говоря, и не хочу. Да и как вы это себе представляете? — Я начала заводиться, как было часто, когда меня пытались в чем-то убедить или на что-то уговорить. — Опять ходить, пялиться на дома, высматривать окна, в которые хочется заглянуть? К другим колдунам да медиумам, небось, клиенты сами за помощью приходят. А я мало того, что ничего за это не получаю, кроме потрепанных нервов, искореженной психики, бессонных ночей да изувеченного лица! Да еще и сама должна на это добровольно напарываться. Нет уж, увольте.

Семеновна и ее гости сидели, потухшие и обескураженные. Видимо, не ожидали, что тетеха Ульянка может дать такой отпор. А я с горечью осознавала, что набросилась на них совершенно зря, и что всему виной даже не происшествие с призраком, а влюбленный взгляд Иосифа на другую женщину. На ту, что сейчас сидела напротив меня, уставившись красивыми глазами, полными глубокого сопереживания и участия, и обещала помочь разобраться. Мне очень хотелось ее ненавидеть, но я понимала, что с ее стороны не исходит угрозы, дело вовсе не в ней. Она то ли избегала смотреть на Иоську в ответ на его обожающие взгляды, то ли даже не видела, как он пялится. Ее спокойный, равнодушный взор скользил по нему лишь изредка, не чаще, чем она смотрела на каждого из нас. Кажется, она не отвечала ему взаимностью, искра не пролетала, чувства колдуна были односторонними. Оттуда и скорбь в его глазах.

А я не знала, как мне поступить с ним. Как поступить с нами. Притвориться, что ничего не поняла? Продолжать наши встречи, изображать радость и доверие? Вряд ли я бы смогла. Одно дело — знать о неверности и выслушивать мольбы о прощении. А другое дело — видеть эту платоническую, духовную измену собственными глазами, видеть влечение к другому человеку, да еще с той силой страсти, что никогда не доставалась тебе. Ледяное сердце уже оттаяло под горячей волной стыда и разочарования, и теперь жгло меня изнутри. Было больно.

— Послушай, Ульян! — заговорил Иоська, и я напряглась. — Я что вспомнил. Есть же такое… как же сказать… «Агентство дурных квартир»!

Я мрачно повернулась к нему, на лицах всех остальных читались непонимание и любопытство.

— Что это значит?

— Ну, это как «Циан», но только по квартирам с мистическим наполнением… — начал объяснять Иоська, но я жестом его остановила.

— Нет, давай не сейчас, я даже думать про еще одну аренду пока не могу.

Колдун с неохотой замолчал. Красивые губы подергивались, словно он все порывался сказать что-то еще, но никак не мог решиться. А я поднялась и попрощалась.

— Улечка! — поразилась Семеновна. — Куда же ты пойдешь? Тебе после такого не стоит оставаться одной.

— Простите, Маргарита Семеновна, побыть одной — это то, чего мне сейчас больше всего хочется, — призналась я. — Я ж ночь не спала и только сейчас вдруг осознала, насколько устала. У меня все отваливается. Пойду и просто отосплюсь.

— Да ложись тут, чего туда-сюда мотаться, — грубо предложила Кузьминична, но я замотала головой.

— Нет уж, дома стены лечат, как говорится.

Я боялась, что Иоська навострится меня провожать, а мне этого совсем не хотелось. Однако он, кажется, и не собирался — ведь Забава-то пока оставалась здесь. Мое сердце в очередной раз болезненно сжалось: видно, на уровне подсознания еще теплилась надежда, что он предпочтет меня, а он не смог себе отказать даже в коротком отрезке времени, проведенном рядом с другой. Забава. Что за дурацкое имя? Явно оно ей было дано не при рождении…

— Ты как, дойдешь? — все-таки спросил он. Мне померещились в его голосе трусливые нотки: небось, боялся отчаянно, что я возьму, да позову с собой.

— Доберусь, — угрюмо бросила я и ушла. Семеновна, как обычно, суетливо пихнула мне на пороге в руки сверток с пирожками.