Глава 27

Вернувшись в дом Ильиничны, я отыскала на заднем дворе тенистое место под старой яблоней, расстелила там покрывало, набросала поверх него подушек, прилегла и не заметила, как уснула.

Очнулась я, когда время уже близилось к закату. Вечерний ветер холодил босые ступни. Застрявший в волосах сухой листик щекотно царапал висок. Первые секунды я, приподнявшись на локте, растерянно хлопала глазами в попытке сообразить, как здесь очутилась. Вспомнила. Поджав под себя ноги, чтобы согреть, я уселась по-турецки и сладко потянулась.

Я проспала несколько часов крепким, восстанавливающим сном, и ночной стресс после встречи с потусторонней тварью значительно поутих. Осталось разве только сильное отвращение, но страха уже не было. Я осторожно потрогала пальцем щеку — царапины не саднило. Грудь тоже не болела; только сейчас я поняла, что постоянно ощущала тупую, ноющую слабую боль в месте, где урод сдавил ее пальцами. Кажется, все прошло после манипуляций Забавы. От нее словно исходила теплая, целительная сила. Недаром Иоську к ней тянуло.

А вот когда я окончательно прогнала остатки сна, меня захлестнула злость — на всю эту историю, на странную наследственность, на людей, которые от меня чего-то требовали, ничего не предлагая взамен. Вот, к чему мне этот чудовищный дар? Мне, мне лично что он давал? Эйфория от спасения призрака бабушки длилась недолго. Если постоянно этим заниматься, надо хотя бы хоть какую-то мотивацию иметь! А то хорошо устроились. Кто-то картишки раскидывает, кто-то сладости готовит, кто-то пирожки печет — я до сих пор не удосужилась поинтересоваться, что конкретно делает Семеновна. Или она у них заместо организатора встреч? А я мотаюсь за свои деньги по съемным квартирам с дурным прошлым. Да еще невероятной опасности, как выяснилось, себя подвергаю. Во имя чего?

Поругавшись про себя на ситуацию, я немного выпустила пар, и гнев утих. Мне стало легче. Легкие сумерки потихоньку закрашивали небо. Паутинка разметанных ветром темно-фиолетовых облаков абстрактными мазками легла на край горизонта, куда недавно закатилось солнце. Сложились на ночь зонтики календулы, растущей вдоль изгороди, распустились большие белые пятиконечные звезды лунного цветка, густо оплетающего лианами заднюю стену избы. Со смутной мыслью, что здесь кто-то продолжает не только следить за домом, но и ухаживать за садом, я поднялась и пошла в дом.

Как странно… еще утром я была уверена, что здесь мое счастье, мой любимый. А все оказалось неправдой. Зачем он так поступал? Утешался? Пытался забыться со мной, приглушая собственные безответные чувства?

«А ведь этой Забаве уже за тридцать, — подумала я, вспоминая ее нежное, умиротворенное лицо, исполненное зрелой красоты. — Черт, да она его лет на десять старше! А я еще переживала, что старовата для него, а он вон на каких заглядывается…»

Из головы не выходила красавица, что пленила моего Иоську, думаю, еще задолго до нашего знакомства. Фраза «да что он в ней нашел?» тут точно была не к месту. Я прекрасно понимала, что он в ней нашел. Я постоянно сравнивала ее с собой и явно не в свою пользу. Рядом с Забавой я казалась себе слишком угловатой, несуразной, хотя обычно не переживала насчет своей внешности. В памяти вдруг ярко встал эпизод, как однажды при Иоське разбилось мое карманное зеркальце. Ух и наглоталась я тогда стыда…

Был один из редких дней, когда мы проснулись в одной постели у меня дома. Я спросонья полезла за чем-то в рюкзак, да выронила из переднего кармашка маленькое круглое зеркало. Я тогда жутко распереживалась, хотя Иоське сказала лишь, что боюсь дурной приметы.

— Примет не бывает, — веско объявил мне мой колдун, обнимая меня сзади, заглядывая через плечо и легонько покусывая в шею. — Точнее, они могут работать, но мы сами в состоянии ими управлять.

— Чего? — я вывернулась из его объятий и с сомнением уставилась в лукавые глаза. — Я слышала, что если разбить зеркало, будут несчастья.

— Ну потому что это кто-то когда-то так для себя определил и запрограммировал ситуацию. А ты вместо этого шаблона подумай иначе. Например, что зеркало видело много плохого, связанного с твоей прошлой жизнью. Оно накапливало и хранило в себе информацию, иногда втихаря делясь ею с тобой, втягивая в замкнутый круг. Но оно разбилось, и теперь все — ходу для негатива обратного нет. Он весь остался внутри, за рассыпавшейся стеной, и сам разбился на осколки.

— Что, серьезно? — с восторгом воскликнула я. — Правда так было?

— Ну, не обязательно, — рассмеялся Иоська. — Это я навскидку сейчас сказал, за тебя, а ты можешь вложить иной смысл в это происшествие. Тебе, главное, в это надо поверить. А чтобы закрепить, придумай ритуал, как ты эти осколки выбросишь, или закопаешь, или в самую помоечную помойку вышвырнешь, чтобы твоя плохая жизнь превратилась в мусор. Понимаешь, о чем я?

— Кажется, понимаю, — кивнула я. — И что, любой так может?

— Ну, я за всех не скажу. Но нам, людям с особенным даром, это уж точно по плечу.

Я повеселела, хотя на самом деле причина моего расстройства крылась вовсе не в примете. За приметами я особо-то не следила, тут я покривила душой. Меня расстроило то, что Иоська видел мое убогое зеркало, которое я таскала в кармане рюкзака. Это была всего-навсего крышка от дешевой пудреницы, которая когда-то развалилась вместе со всем содержимым, а я стала использовать этот обломок в качестве зеркала. Все-таки у нормальной девушки должна быть косметичка с различными средствами макияжа и ухода, а не как у меня. Я иногда в шутку себя называла «недоженщиной», но при Иоське мне было уже не до смеха. Сейчас эти мысли возвращались с неожиданными выводами: он уже тогда видел во мне нечто неполноценное. Куда мне до нежной, плавной, женственной Забавы…

Сердце содрогнулось в жесточайшем приступе ревности, боль была почти физическая, я ощутила, как по щекам заструились слезы. «Лучше бы ночью эта тварь загнала меня на балкон, а я оттуда бы… с десятого этажа…» — малодушно подумала я, и мне тут же стало противно от этих мыслей.

В конце концов, как говорила моя школьная приятельница, я что, себя в говне нашла? Переживу. Все проходит, и это пройдет, как сказал уже некто намного более мудрый, чем моя школьная подруга. И в этом крылась истина. Излечиваются более глубокие раны и намного более глубокие чувства. У людей, к счастью, не бывает одноразовых сердец. Любая страсть, любое сильное чувство стихает, если ты, конечно, не одержим. Но это все же была не моя история — я и так влюблялась в Иоську с оглядкой. Все подвоха ждала-искала. И гляди-ка — дождалась, нашла! Все в лучших традициях, по законам жанра.

Семеновна попросила меня пока не переходить, Забава обещала поспрашивать о подобных случаях и о моем даре в принципе. А я, в общем, и не торопилась домой. Как бы ни было тут тяжко, там вряд ли станет легче. И пусть дома, как говорится, стены лечат, здесь лечил лес и вообще сама атмосфера. Правда, сейчас в чащу отправляться было уже поздновато. Не всегда ночные огоньки подсвечивают путь.

Я без особого аппетита съела пышные, пушистые пирожки, что вручила мне Семеновна, и от нечего делать включила телевизор. Шушара не замедлила нарисоваться в тот же момент, словно она всегда в режиме готовности торчала за непрозрачным стеклом, как чересчур усердный связной в ожидании вызова.

— Что, Ульянушка, не весел? Что головушку повесил? — прошуршала она.

Я не выдержала и прыснула со смеху, несмотря на то, что еще минуту назад бродила по дому в унынии.

— Грусть-тоска меня снедает, — в тон ей ответила я. — Одолела молодца, ламца-дрица гоп-ца-ца.

Шушара за стеклом довольно улыбнулась, растягивая в улыбке жуткий рот и, видимо, радуясь, что я поддержала ее шутку.

— Ну давай, выкладывай, как жизнь? Что было-то? Что случилось? Мы тут как бабочка в стекло бьемся, пока тебя нет.

Я снова не смогла сдержать улыбку. Ничего себе, бабочка! Не дай бог угораздит такую на лужайке встретить.

— А ты что, в своем эфире не могла послушать? Ты же у нас эфирных дел мастер.

— Ну, скажешь тоже, — важно ответила Шушара. — Эфир — это другое. Мы там и так постоянно мотыляемся. — Тема бабочек продолжала наполнять нашу беседу. — А хочется же с живым человеком поговорить, из первых рук все узнать.

Повинуясь странному порыву, я, сначала коряво и сбивчиво, с неохотой, а затем все больше увлекаясь, стала рассказывать существу из телевизора о ночной встрече с ужасным призраком. Положа руку на сердце, я то и дело дивилась абсурдности момента: ведь я одной сущности сейчас рассказывала про другую, и это было странно.

Наконец я закончила и выжидающе посмотрела на Шушару.

— Ну, что скажешь? Это же по твоей части вроде? Какой-то твой сородич?

— Да чур нас! Чур тебя! Типун тебе на язык! — Шушара принялась перечислять фразеологизмы, в возмущении отпрянув от экрана и замахав мурашечными ручонками. — Мы не призрак, вообще рядом не стояли!

Какое-то время на экране происходило мельтешение, и мне даже на миг показалось, что эфир с участием Шушары закончился, потому что место заняли дерганые черные точки, как на обычном неработающем канале, а в уши ударило ровное, но очень неприятное беспрерывное шипение. Я даже непроизвольно шагнула к телевизору, чтобы потеребить антенну, но в это время экранные мурашки сбились в кучу, из которых сложилась моя старая знакомая. Я вдруг подумала, что даже к голосу ее трескучему, похожему на отрыжку, почти привыкла. По крайней мере, воспринималось проще, чем просто скрежет из телевизора.

— Значит, говоришь, мужик поначалу показался? — деловито уточнила Шушара, когда ее возмущение поутихло и она перестала строить из себя оскорбленную невинность.

— Ага. Получается, их сразу двое было, — сделав большие глаза, протянула я.

— С чего ты взяла? — возразила Шушара. — Это одно и тоже. Точно тебе говорим.

— А ты с чего это взяла? — парировала я ей в тон.

— Да нам лучше знать! Это один призрак. Он сначала показался, как есть, точнее, каким был… но он долго не может эту форму держать, поэтому мелькнул и погас.

— Какую форму? — поразилась я. — Бабулька, которую я до этого спасала, никакую форму не меняла, выглядела совершенно живой! И не пыталась меня напугать.

— Потому что бабулька твоя не наделала делов в своей жизни таких, чтобы посереть и перекрутиться, как это твое уродище. А этот мужик, знать, был при жизни последним гадом, и дальше все у него стало только хуже. Тощий, глаза злые, говоришь? Наколки? Может, уголовник какой. Помер он там однозначно не своей смертью. Возможно, серийный насильник, раз и после смерти пытался свое дело продолжать. — Я живо вспомнила самый мерзкий момент за ту ночь и похолодела. — Проклятый он. Ему уже все равно, не отмолит себя, ни выкупит, поэтому если гадит, то по полной.

Шушара увлеченно читала мне лекцию о грешниках, застрявших между мирами, воодушевленная, что я ее внимательно слушаю. Она вещала с таким знанием дела, что я почему-то даже на минуту не усомнилась в правдивости ее слов.

— А чего тебя туда вообще понесло? — панибратски спросила Шушара. — Ну неужели ты не чувствовала, что там отвратно? Должна же была хоть что-то ощутить…

Я удивленно поморгала. Те же самые вопросы задала Кузьминична.

— Да, верно, меня от этого места отталкивало, даже от самого дома, когда я просто мимо проходила. Мы и с бабушками это уже обсудили… Но у меня почти не было с чем сравнить. Я решила, что каждый раз по-новому ощущается.

— Да что ты, это же твой дар тебе кричал, сигналил, в набат бил! Мол, не ходи сюда, снег башка попадет — совсем мертвый будешь!

Я улыбнулась. По каким же мирам носилась эта забавная, на лицо ужасная и, возможно, добрая внутри сущность?

— Ты в следующий раз слушай интуицию, верь ей, — назидательно сказала Шушара.

— Следующего раза не будет, — перебила я.

— Ой ли? — Шушара скроила скептическую мину. Мне показалось, что даже мурашки, составляющие ее, зашуршали с недоверием.

Я нетерпеливо отмахнулась.

— Ты тогда объясни, а как же он гадит, если другие его даже не видят?

Шушара мерзко захихикала.

— А ты подумай. Уж по крайней мере, он смотрит. Многих перевидал, во всех ракурсах и позах. А квартира-то под сдачу, сколько там женщин перебывало? Раздетых и полураздетых, в ванной и в постели… Может, и трогает их, да они не чувствуют, только ты сама ж сказала, что никто в этой халупе надолго не задерживается. Значит, не в своей тарелке себя ощущают, как минимум. Нет, ну надо же! Даже обычных людей оттуда как поганой метлой выметает, а Ульянка потащилась в самое пекло.

Я потупилась, кусая себя за щеку и с содроганием раздумывая о том, чем занимался невидимый извращенец.

— Не с твоим даром туда соваться. Квартиру, конечно, чистить надо, по-хорошему…

— Это как? Попа позвать?

— Да причем тут поп! — Сущность развеселилась. — Толоконный лоб! Колдуна сильного туда надо. Только колдуны ведь не как ты — за добрые слова да за эйфорию от совершенного благого дела не пойдут… Им забашлять надо, а для этого желательно, чтобы хозяева квартиры во всю эту чушь верили. А кто сейчас в это верит? То-то и оно… — многозначительно заключила Шушара.

От слова «колдун» мне, разумеется, сразу вспомнился Иоська и все последние события. А ведь только отвлеклась разговором со своей новой «подружкой». Или «подружками»?.. Я тут же сникла.

Шушара словно прочитала мои мысли.

— Все ты правильно делаешь. Мутный он тип, — небрежно бросила она.

— Тебе-то откуда знать?

— Верь нам, — важно ответила Шушара, закатив пиксельные глаза.

— А послушай-ка, — спохватилась я. — Вот раз все-то ты знаешь и везде-то ты бывала… Почему у меня в доме в мое отсутствие постоянно кто-то хозяйничает? С какой стати починили шнур от телевизора?..

— Вот кстати не ожидала от тебя, конечно, такой подставы, — огрызнулась Шушара, не дав мне закончить мысль. — Вот и верь после этого людям. Людишкам.

— Ты уж извини, что я тебя хотела отключить, но суть дела не меняется. Признаю, была неправа, но я же передумала! Так кому это понадобилось? Кто в избе убирается? Мне сказали, что это какие-то местные, но от этих отговорок за версту несет враньем.

На самом деле я верила в сказку про местных буквально до этого момента, но как только пристала с расспросами к Шушаре, тут же мелькнула мысль, что на самом-то деле все шито белыми нитками.

— Ну… теоретически они, конечно, местные, — хохотнула Шушара и с загадочной улыбкой замолчала, разумеется, чтобы раздразнить мое любопытство и вызвать новый шквал вопросов.

— А практически? — хмуро подыграла я.

— Как? Ты не знаешь? Серьезно? — Черно-белое лицо сложилось в изумленную маску. — Да мертвяки же! Мы думали, ты так, чисто риторически спрашиваешь…

— Мертвяки? — охнула я, чувствуя, как глаза лезут на лоб, причем в буквальном смысле слова. Я всегда считала, что это утрированный и не особо удачный шаблонный оборот. А по ощущениям-то и впрямь оказалось похоже, будто глаза из орбит выкатываются. Меня осенило нехорошей догадкой.

— Вот черт, а ведь Никитична как-то раз чуть не проговорилась, — пробормотала я себе под нос. — Сказала «ме…», да вовремя осеклась, а Кузьминична ее еще подколола. Значит, она про мертвяков мне чуть не ляпнула.

— Да-да, вот такие они, старушки-подружки, — съязвила Шушара. — А ты к ним по каждому поводу и без повода бегаешь, советов спрашиваешь… Никогда не задумывалась, почему хозяйка особнячком жила?

Я, переминаясь с ноги на ногу, озадаченно молчала и морщила лоб. В голове внезапно выстраивались незваные, мешающие думать мысли о том, как странно, что я сейчас стою и разговариваю с телевизором. Видел бы меня кто из знакомых или бывших коллег… А ведь и правда, Ильинична жила обособленно. И почему я никогда этим не озадачивалась? Ну, дом и дом. Таскаться далековато, аж через лес… Неужели было неладно что-то в Датском королевстве?

— В общем, ты особо ни на кого не надейся. Или, точнее, на бабок надейся, а сама не плошай. И мой тебе совет, блокнот полистай повнимательнее. Мало ли что…

— Блокнот? — непонимающе переспросила я.

— Да, ну тот, в кожаном переплете… Ой, прости! У нас тут дельце эфирное нарисовалось, — вдруг проскрипела Шушара, заговорщицки прикрыв рот ладошкой, словно делилась сокровенным секретом. — Мы вынуждены тебя на время покинуть.

Она в тот же миг распалась на точки, молниеносно носящиеся по экрану. Затем они завертелись будто в круговороте, все перемешалось и стало ровной черно-белой рябью. Я выключила телевизор и пару минут стояла возле в раздумьях. Мертвяки, значит. Сейчас я им покажу мертвяков.