Глава 35

Первые несколько мгновений во Внутри я боялась оглянуться. Но ладонь Данко по-прежнему была в моей, значит, он, по крайней мере, не исчез. Робко повернувшись к нему, я встретилась взглядом с его застывшим в тревоге взором карих глаз.

Внезапно меня захлестнуло жаркой волной облегчения и волнительного восторга, ведь это казалось невероятным: мы перешли вместе! Данко выбрался из своей ненавистной темницы, что стала для него хуже могилы. Я поняла, что от возбуждения так крепко цепляюсь за руку Данко, что у меня онемели пальцы. Их уже свело судорогой, и мне пришлось приложить усилие, чтобы ослабить хватку.

— Не отпускай, — испуганно шепнул Данко, видимо, решив, что я хочу разжать кулак, и я покачала головой.

Мы сделали еще несколько неловких, спотыкающихся шагов от портала. Он еще не отключился, и сгустившийся в проеме воздух медленно мерцал и шевелился, как остывающий жирный бульон в кастрюле. Странно, вроде бы раньше это выглядело немного иначе, но у меня не было сейчас сил сопоставить. Мы с Данко, держась за руки, стояли в избе Ильиничны — в той самой комнатке, где я ночевала, гостя во Внутри, и откуда обычно сквозь проем между мирами просматривался угрюмый коридор моего полуразрушенного дома снаружи. Сейчас с того же ракурса нам была видна часть комнаты московской квартиры и стоявшая посреди узорчатого ковра огромная печатная машинка. Волшебный сундучок, позволивший Данко выбраться за пределы его тюремной камеры. Все выглядело чертовски странно, словно полностью исказилась картина восприятия. Это как отправиться куда-то привычным, исхоженным сто раз маршрутом и внезапно увидеть на пути незнакомые строения и пейзажи.

Я настолько сосредоточилась на самом факте перехода Данко, что у меня будто на время атрофировались остальные чувства. Казалось, даже воздух не поступает в легкие, звуки вокруг стихли, краски потускли. Теперь чувства потихоньку начали оживать. Я заметила, что нас окружает любимый, привычный уют домика. В избе вкусно пахло нагретым деревом, слышно было, как потрескивают дрова в печке. Кто-то, оставаясь невидимым, как всегда позаботился, чтобы прохладные вечера не беспокоили хозяев. Весь дом был залит неярким, теплым, желтоватым светом ламп разных оттенков — в зависимости от цвета тканевых абажуров под потолком.

Я снова взглянула на Данко, застывшего каменным изваянием: то ли от страха, то ли от неверия в происходящее, и меня на доли секунды накрыл ужас, что он неживой. Но следующий миг тут же рассеял мои тревоги.

— Не может быть, — с блаженной растерянностью произнес Данко, набрал в грудь побольше воздуха и шумно выдохнул. — Не может быть.

Я еще слегка разжала ладонь, и в затекшие пальцы тут же впилось бесчисленное множество крошечных иголочек. Выбравшись через заднюю дверь комнатки и все еще держась за руки, мы прошлись по комнатам, проверяя, как далеко способны удалиться от портала. Я опасалась, что наш путь может закончиться примерно на том расстоянии от портала, где в обычном мире находились бы стены квартиры. Но мы обошли весь дом, бывший намного просторнее маленькой однушки, и ничто не помешало нам передвигаться, не сдержало Данко, не попыталось обжечь его кожу.

В потрясенном взгляде Данко, сменяя друг друга, бушевал целый спектр эмоций: полная растерянность и непонимание, шок, панический страх, неверие, отчаяние, надежда, восторг, опьянение счастьем. Он осматривал бревенчатые стены, подходил ближе и подолгу вглядывался в каждую деталь, в каждую трещинку на полу, и я не торопила его. Он во все глаза таращился на лампы, пока не начинал часто моргать и щуриться от света. Наконец мы вернулись к месту перехода. Портала уже не было, на его месте находился обычный дверной проем. Портативное устройство, в отличие от цельного механизма, позволяло установить доступ максимум на семь минут. Увидев, как Данко ищет глазами, как озирается по сторонам, я догадалась, что он запутался.

— Портал закрылся, а мы остались здесь, — пояснила я со странным чувством, словно только после собственных слов смогла сама в это поверить. Мне казалось, что вот-вот — и я проснусь. Я перетащила призрака в параллельный мир! Неужели мы перехитрили систему?

— Не может быть… — повторил Данко и вдруг тихонько попросил: — Разожми ладонь. Хотя бы на несколько секунд. Только будь рядом.

Я поняла, что опять слишком крепко сдавливаю его руку.

— Ты уверен?

— Нет, но… отпусти.

Я разжала пальцы, держась как можно ближе к Данко, чтобы в случае чего обхватить его, защитить, вернуть связь с реальностью, как это получалось раньше. Но ничего не произошло. Он остался на месте, и кожа его не облезла и не обуглилась.

— Больше всего я боялся, что сразу провалюсь сквозь пол, — признался он со смущенной улыбкой. — И не со стыда, а в буквальном смысле. Ведь меня тут не держат барьеры. Но я стою. Как такое может быть?

Он рассеянно оглянулся, на заплетающихся ногах прошелся по комнате, ежеминутно на меня оглядываясь, а затем протянул руку и погладил теплый шершавый бок печи. Отдернув кисть, словно его обожгло, он ошеломленно уставился на меня.

— Я дотронулся! Ты представляешь, сам дотронулся! Я что, живой?

Убедившись, что Данко способен осязать предметы и для этого ему больше не нужна моя помощь, мы еще какое-то время провели в избе, где он исследовал и ощупывал все, до чего смог дотянуться, а потом наконец выбрались на улицу. Уже была ночь, тихая, ясная и звездная. Данко долго стоял, разведя руки в стороны, подняв лицо к небу и вдыхая свежий воздух, по лицу его катились слезы. Я ему не мешала. Мне трудно было вообразить, что он сейчас чувствует после тридцати лет нахождения в тесной, опостылевшей квартире, с которой его связывали ужасные воспоминания, не ощущая ни дуновения ветра, ни запахов, не в состоянии ни к чему прикоснуться, не чувствуя кожей даже струйки воды, льющейся из крана.

Внезапно подул ветер. Звезды тут же исчезли: это порыв воздуха пригнал тучку, натянув ее на небо. Как будто Внутрь желала продемонстрировать своему новому гостю разнообразие всех природных явлений одновременно. В подтверждение этого сверху вскоре закапало, и тут же запахло влажной пылью. В первый момент Данко вздрогнул, ведь он так давно не касался воды, а потом он с улыбкой подставил под дождь счастливое лицо. Я встала рядом и тоже запрокинула голову. Крупные капли ласково трогали щеки и лоб — как будто теплыми, нежными пальцами. От этого дождя не хотелось прятаться. Возможно, это был прощальный подарок лета. Полило сильнее, но это не спугнуло Данко, он все также стоял, наслаждаясь теплым природным душем. Струйки воды смывали жутковатый грим с его век и губ, очищали кожу, в которую, казалось, намертво въелась черная краска. И это удивило меня, ведь сколько лет он провел в заточении, и никуда не девались эти пугающие разводы с лица, их размывало слезами, но они оставались. Теперь все менялось. Неужели переход через портал и правда вернул ему тело? Настоящее, не призрачное тело с живым, горячим, бьющимся сердцем внутри?

Данко тем временем скинул обувь и бродил босиком по влажной траве. Он радовался, как ребенок, впервые увидевший что-то необычное. Сентябрь одарил нас теплой погодой, хоть обычно ночи в это время уже могут быть холодные. Я забралась под козырек дома и со счастливой улыбкой наблюдала за Данко. Он вдруг обернулся и позвал:

— Почему ты не подходишь?

— Хочу, чтобы ты насладился всем этим без моего посредничества, — откликнулась я, но Данко подошел ко мне сам.

— Но мне хочется чувствовать и тебя.

Я обняла его, вымокшего до нитки. Под мокрой футболкой чувствовался жар живого, сильного тела. Данко нежно поцеловал меня: совсем не как тогда, перед порталом, когда мы не знали, сколько ему еще осталось существовать. Сейчас он не торопился и целовал не жадно, не порывисто, без отчаяния, что раздирало его совсем недавно. Слипшиеся от воды длинные каштановые прядки легкими волнами вились вдоль лица, щекотно падая мне на щеки.

Какое-то время мы еще стояли под навесом, слившись в продолжительном поцелуе, но я вдруг почувствовала легкую дрожь. Испугавшись, что начинает твориться нечто непоправимое, я отстранилась, но Данко, глядя на меня веселыми, хитрыми глазами вдруг сказал:

— Ты не поверишь, но кажется, я начинаю мерзнуть.

— Простуженный призрак — это, конечно, оксюморон. Нужно срочно тебя согреть! — воскликнула я и потащила его в дом.

— Призрак ли… — эхом откликнулся Данко.

В ящиках комода я отыскала для Данко одну из своих домашних футболок оверсайз, которую он смог на себя натянуть без риска, что та разойдется по швам. Переодетый и почти согревшийся Данко подошел к старому телевизору и какое-то время его рассматривал.

— У нас дома такой стоял, когда я был маленький, — сказал он. Я поднырнула под его руку, и он бережно обнял меня. — Значит, это здесь жила твоя Шуша?

Я кивнула, сразу почувствовав легкую грусть. Интересно, показалась бы она Данко? Как бы прошло их знакомство?..

— А я вот что думаю, — задумчиво проговорил он. — Может, это была душа?

— Душа? — удивленно переспросила я.

— Ну да, душа телевизора. Вдруг у вещей тоже есть души? Почему-то принято считать, что нет, и мы даже называем их неодушевленными предметами. Но что, если это ошибка? Может, твоя Шушара была душой, или сознанием, или эфирным телом этого несчастного старого телека? Вот мне всегда, например, казалось, что у моей гитары есть душа…

Я с сожалением подумала, что мы не догадались взять с собой гитару. Сейчас это было бы как нельзя кстати для полной идиллии, но в момент перехода как-то было не до музыки. Дождь тем временем стих, и мы решили посидеть у костра, а заодно погреться. Когда дрова разгорелись, внезапно выяснился удивительный факт: Данко проголодался.

В холодильнике, как обычно, хранилось кое-что из припасов. По заявке Данко мы пожарили на решетке сосиски и запекли помидоры. И если даже мне в эту ночь подумалось, что ничего на свете вкуснее, чем пережаренные на гриле сосиски, я не ела, то трудно представить, какой невероятной показалась трапеза Даниилу, лишенному возможности наслаждаться приемом пищи в течении нескольких десятков лет. Пока сосиски готовились, он не отходил от мангала, с полузакрытыми глазами втягивая носом ароматный, копченый дымок, идущий от румяной корочки. Когда Данко впервые за много лет пробовал обычную жареную сосиску, по традиции лопнувшую по всей длине и истекавшую прозрачным бульоном, у него было лицо, будто он вкушает блюдо, способное поразить и удовлетворить любого самого утонченного, притязательного гурмана. Сок стекал по пальцам, пока он, зажмурившись, чуть не стонал от удовольствия. Обычного человеческого удовольствия, которое для нас настолько обыденно, что мы часто его не замечаем.

О том, почему так произошло и как вообще возможно настолько сильное преображение, в которое сложно было поверить, мне сейчас думать не хотелось, и я безжалостно гнала эти размышления прочь. Все потом, все потом, успею еще погрузиться в унылые домыслы «верю-не верю», но сейчас я наслаждалась моментом и впервые за долгое время была безгранично счастлива.

Заснули мы, не раздеваясь, на раскладном диване в комнате с печью. Просто легли рядышком в обнимку, и я тут же услышала, как засопел Данко. Он заснул. Заснул! Он мог спать! Я покрепче прижалась к нему, и кажется, почти в ту же минуту сон сморил и меня.

Половину следующего дня я «выгуливала» Данко. Мы проснулись рано и успели встретить рассвет. Солнце припекало почти по-летнему, птицы верещали, словно был разгар весны, а не начало осени, со стороны леса доносился запах поздних цветов и хвои, опавших листьев и грибов. Но я все чаще начинала вспоминать о том, что скоро это закончится. Печатная машинка, что помогла Данко попасть в чудесный мир Внутри, сейчас была как часовая бомба. Ее обязательно нужно было срочно обезвредить, иначе портал больше невозможно будет открыть, и мы оба застрянем здесь. И хоть подобная перспектива меня манила, однако это был не выход.

— Когда нам обратно? — с легкой тоской в голосе спросил Данко, почувствовав мое настроение. Мы сидели на крылечке, подставив солнышку блаженные лица.

— Скоро пойдем, — глухо отозвалась я. — Мне нужно отвезти этот агрегат обратно. Но он зарядится, и я снова его верну. Я готова ездить за ним каждые выходные, раз здесь с тобой такое творится.

Мне показалось, что Данко что-то хотел возразить, но он промолчал. Вскоре он сам поднялся и протянул мне руку, во взгляде его просквозила обреченность. Я заглянула в каморку с механизмом, выставила нужные данные, чтобы открыть доступ, и в дверном проеме возникла наша квартира. Портал вел себя странно, словно у большого механизма не ладилась связь с меньшим собратом. По четырехугольнику метались серебристые, едва заметные всполохи, сквозь которые мне даже страшно было проходить, но я не стала ничего говорить об этом Данко. Два шага — и мы дома. А потом все повторится, еще и еще.

Мы взялись за руки и двинулись вперед, но тут же раздался сдавленный стон, и Данко отбросило от портала, я даже не успела среагировать и удержать его. Я стояла в квартире, а Данко находился по другую сторону портала — на вид целый и невредимый, с недоумением на лице.

— Меня не пускает! — возмутился он. Он попытался снова просунуть руку в проем, но ударился, будто в стенку. — Я не могу перейти!

Чтобы не терять его из виду, я вернулась во Внутрь, и портал тут же захлопнулся. Кажется, он просуществовал даже меньше, чем положенные семь минут. Я уже начала сомневаться, удастся ли мне снова его запустить и выбраться.

— Так, — взяв себя в руки, сказала я. — Не паникуй. Кажется, я знаю, в чем дело. Если ты действительно живой, у тебя и не получится выйти.

— Как это? — поразился Данко. — Ведь все должно быть наоборот… Мы думали, я не смогу пройти, что меня не выпустят, но…

— Мне однажды сказали, что портал выпускает только того, кого впустил. Когда ты пересек эту черту будучи призраком, то портал тебя словно не почувствовал. А если ты обрел телесную оболочку, хоть это вообще звучит дико и нереально, но Внутрь и сама звучит нереально… Если ты обрел тело, то значит, вошел один человек, а пытается выйти двое… Поэтому тебя не пропускает.

— И что теперь делать?

— Не знаю, пока не знаю. Но я сейчас же повезу машинку на дачу и перейду там, а значит, уже через два часа буду снова рядом. Мне очень страшно тебя оставлять, у меня сердце кровью обливается, но… все должно быть в порядке.

— Только два часа? — с надеждой переспросил Данко.

— Да, я сразу же вызову такси и поеду. Но если я задержусь тут еще, то рискую никогда не выбраться. Я вернусь сюда, а потом сбегаю за помощью и советом, у меня здесь друзья, я тебе рассказывала. Они обязательно что-нибудь придумают. Заодно по пути куплю тебе сменную одежду, раз тебе предстоит пока быть тут. Ты носишь только черное?

— Ну уж нет, — Данко горько усмехнулся. — Привези мне что-нибудь светлое, пожалуйста… Если бы ты знала, как опостылел мне черный цвет.

До конца не веря, что приходится оставлять его тут, я снова открыла портал и перешла, но, осененная идеей, схватила гитару Данко и вернулась во Внутрь. Его глаза расширились и наполнились радостью. Кажется, ему точно теперь было чем заняться, ведь, увлекшись любимым делом, он на время даже мог забыть обо мне.

На прощанье он удержал мои пальцы, легонько пожал их, притянул меня к себе и очень коротко, но страстно поцеловал.

— Возвращайся поскорее, — взмолился он, и я почувствовала, как сильно он встревожен.

— Два часа, может, чуть больше! — пообещала я и успела шагнуть в проем, после чего он почти сразу растворился, оставив меня в квартире перед устройством, которое до сих пор выглядело совершенно непонятным и таинственным. Устало вздохнув, я принялась вызывать такси с грузчиком.

Дорога до дачи показалась мне вечностью. Расплатившись с таксистом и из последних сил водрузив машинку на ее законное место в материнском механизме, я тут же принялась выставлять время для перехода. Сердце стучало, как бешеное: я боялась, что при перевозке что-то испортилось, иссяк заряд, нарушен какой-то порядок. Но нет, механизм, только ощутив машинку в своих пазах, сразу каким-то образом втянул ее обратно, и через минуту уже ничего не напоминало о том, что довольно крупную деталь недавно извлекали из поверхности. Портал открылся, как обычно, без помех, всполохов и странной ряби. Я все же, не мешкая, прошла во Внутрь и принялась искать Данко.

— Эй, я здесь, я вернулась! — позвала я.

Ответом была полная тишина. Кажется, Данко в доме не было. Решив, что он, получив возможность музицировать без чьей-либо потусторонней помощи, сейчас сидит на улице, наслаждаясь одновременно и мелодией, и прекрасной погодой, я побежала к выходу, но в проходной комнате вдруг увидела гитару, небрежно брошенную поперек дивана. Подавив приступ паники и уговаривая себя, что психовать преждевременно, я выскочила на улицу, почти спрыгнула с крыльца и побежала на задний двор. Данко нигде не было. Я принялась его звать. Сначала негромко, потом в полный голос, срываясь на крик. Куда он мог уйти? Прогуляться по лесу, который находился за домом, и где мы с Иоськой нашли тайник? Но он же знал, что я скоро вернусь, он бы не стал уходить, не стал!

Изнывая от беспокойства, я металась по двору, забегала в дом, звала и плакала, теряя остатки надежды. Не понимая, что случилось, ушел он или исчез, я поднялась в который раз уже на крыльцо и, прислонившись лбом к резному столбу, обхватила его руками. Бросив взгляд на калитку, я вдруг увидела в конце тропки, тоненькой полоской убегающей в лес, крошечную человеческую фигурку. Данко! Он двигался по направлению к зарослям.

Чуть не скатившись кубарем по ступенькам, я пулей вылетела за калитку и не разбирая дороги помчалась вслед.

— Данко, Данко! Даниил! Подожди, я здесь! — кричала я на бегу, но он шел, не оборачиваясь.

Он двигался неторопливо, словно сквозь встречный ветер, но упрямо. Однако я бежала, что было сил, и расстояние между нами сокращалось.

— Данко! Подожди, стой!

С непривычки горло горело, словно я наглоталась стеклянного песку, сердце выпрыгивало, в ушах бухало — у меня с детства были сложные отношения с бегом на дальние дистанции. Задыхаясь и буквально падая с ног, я почти нагнала Данко. Он был в моей футболке и шел босиком. Еще немного — и скроется из виду в чаще леса. Что, если он не пойдет по едва заметной тропке, а свернет куда-то? Если заблудится, а я не найду? Почему он не отвечает на зов?

— Данко, стой, ты куда?!

Я настигла его, когда мы оба углубились в лес. Резко выбросив руку вперед, уцепилась кончиками пальцев за растянутую футболку и рванула к себе.

— Что с тобой? Остановись!

Он замедлил шаг, все еще продолжая пробираться вперед, будто по инерции. Я обогнула его и преградила путь, часто дыша и захлебываясь кашлем. Согнувшись и уперев руки в колени, пыталась отдышаться, а Данко, увидев преграду на пути, наконец остановился. Его глаза казались мертвыми, но остекленевший взгляд постепенно посветлел, сосредоточившись на мне. Данко удивленно поморгал и, озираясь, спросил.

— Что случилось, где я? Как мы попали в лес?

Я никак не могла заговорить: после пробежки горло заложило и жгло, в ушах пульсировала кровь. Я махнула рукой и выставила вверх указательный палец.

— Что с тобой, тебе плохо? — взволнованно спросил Данко.

— Все нормально, — наконец выдавила я, выпрямляясь. — А с тобой что? Почему ты ушел в лес? Что случилось?

— Я? В лес? — изумленно переспросил он и снова оглянулся по сторонам. — Не помню. Я сидел на крыльце и ждал тебя, играл на гитаре — вот и все… Это похоже на те провалы, периоды забытья, что накрывали меня с головой. Вряд ли я жив, раз это снова происходит…

— Пойдем обратно? — попросила я, потянув его за рукав. — Пойдем домой?

Он кивнул, вроде бы соглашаясь, но вдруг я с ужасом увидела, как он переступает небольшими шагами дальше — снова вглубь леса.

— Эй, погоди, ты куда? Данко?

— Мне надо, мне надо, — забормотал он, пытаясь вывернуться из моих рук.

— Что надо?

— Мне надо идти, — нахмурившись, ответил он. Глаза снова стали пустыми и чужими.

— Куда? В лес? Зачем?

— Я не знаю, надо…

В моей груди разлился ледяной холод.

«Мертвяков они себе забирают, — вспомнилось мне. — Все мертвые обязательно уходят прислуживать».

Почившие тут, которых грубо называли мертвяками, уходили к здешним, чтобы прислуживать им. Это место еще называлось «на отшибе». Туда тянуло мертвяков. В ночь, когда я прибежала на разборки, Семеновна сказала, что они не сгнившие трупы, а такие же, как мы. Вроде с виду обычные люди, но уже не живые в прямом смысле слова. А кто на самом деле Данко? Уж точно не живой. А мы-то с ним обрадовались! Выходит, что призрак, попавший сюда, обрел плоть, но остался мертвым, и теперь его тянет служить здешним?

От всех этих догадок и предположений меня замутило. Столько пройти, столько пережить, чтобы отдать его этим чужакам? А ему каково? Ради чего это все? Мучиться десятилетиями в бесплодной надежде на обретение покоя, а вместо этого — уйти в пожизненное рабство? Меня охватил ужас. Данко слабо и будто нехотя вырывался, точно одна его часть поддерживала меня и пыталась помочь, а вторая стремилась уйти, уйти на чей-то слышимый ему одному зов, манящий и непрекращающийся.

— Не пущу! — крикнула я, топнув ногой. — Я тебя туда не пущу, очнись же!

Я ударила его по щеке, раз, другой. Сонные глаза прояснились.

— Ты чего? — удивился он, хватаясь за щеку рукой. — За что?

— Ты спишь, спишь на ходу! Прости, но я тебя разбудила. Скорее пойдем к старушкам, может, они смогут помочь, я сама не справлюсь, я не представляю с чем имею дело?

— К старушкам? — удивился Данко. Кажется, пока он пришел в себя и сопротивляться перестал. — Ах, к тем самым? Конечно, пойдем!

Обхватив покрепче Данко за талию на случай внезапной тяги к здешним, я повела его через лес к магической деревне. Бабушки не могут мне отказать, они помогут. Обязательно что-то придумают. Пусть даже для этого пришлось бы позвать Иоську, мне было совершенно все равно, кто спасет Данко. По пути он пару раз снова начинал впадать в этот жуткий транс, но я трясла его и снова лупила по щекам, и он, уже не обижаясь, встряхивался и покорно плелся рядом со мной к старушкам. Наконец мы вышли на холм и стали спускаться, внизу весело пестрели знакомые домики с треугольными крышами и трубами. Я равнодушно подумала, что завтра мне на работе запишут прогул.