Глава 37

Оказывается, за деревней магов был еще один лес. Я отправилась, как мне указала Оити, напрямик через все поселение по улочке, что казалась немного шире остальных. Внезапно деревня закончилась. Дальше простирались золотисто-рыжие луга, а улочка превращалась в узенькую тропку, утекающую в травяное море. Оно волновалось от любого дуновения ветра, и в начинающихся сумерках я то и дело теряла из виду едва заметный пробор, разделявший высокие травы, под которым внизу пряталась дорожка. Наконец тропка резко вильнула в сторону и вывела меня из буйных зарослей, побежав вдоль них, но внезапно оборвалась, и под ногами оказался крутой спуск. Глянув вниз, я снова увидела эту тропинку: она вела к лесу.

Спустившись, медленно и осторожно нащупывая каждый шаг, чтобы не оступиться в темноте, я зашагала к лесу, но, не дойдя, остановилась в нерешительности. На вид он был тревожнее и страшнее чащи, что отделяла жилище Ильиничны от магической деревни. Но я сдаваться была не намерена и ступила под угрюмую сень деревьев.

Оити рассказала мне об одной странности этого леса. Зайдя в него хотя бы на минутку, держась даже у кромки и не упуская из виду просвет между деревьями, ты все равно в итоге каким-то образом выходил на отшиб. Никто из магов не знал, почему так происходит. Кто-то пытался ставить зарубки на деревьях или оставлять другие метки, но каждый раз эти следы терялись. И либо деревья заживляли свои раны, сбрасывали ленточки с ветвей, смывали смолой яркие крестики, сделанные краской, либо просто каждый раз путник шел новой дорогой, но, входя в этот лес, все обязательно вскоре попадали на отшиб. Не было случая, чтобы проплутав по труднопроходимым зарослям, исцарапавшись злыми ветвями, споткнувшись несколько раз о вздыбленные корни, ты в итоге выбрался бы обратно к деревне. Мне напомнило это переход между мирами. Словно сама эта зловещая лесополоса являлась огромным порталом, который ты в любом случае пересекаешь, даже сделав лишь единственный шаг, после чего оказываешься в другом мире.

На их стороне было по-другому. Я не могла даже сразу понять, что именно не так. Но там царила другая погода, иная атмосфера и новые запахи. Во всем этом крылось нечто чужое, незнакомое, и само место казалось холоднее, мрачнее, от него веяло пустотой и безжизненностью.

Какое-то расстояние я прошагала по усыпанной галькой тропинке, которая постоянно забирала чуть вправо, и неожиданно передо мной вырос высокий частокол с широким проемом, без ворот. Внутрь вела хорошо утоптанная дорога, тоже покрытая мелкой галькой и гравием. Когда я вошла, передо мной чуть дальше развернулась деревня, совсем не похожая на нашу. По пути встречались строения непонятного назначения, нагромождения камней, выставленных особым способом — несколько из них напоминало примитивные дольмены. Это за ними пряталась Оити, когда следила за своей дочкой. В отличие от деревянных изб магической деревни, здесь дома были сплошь каменные, сложенные из грубо обтесанных, но очень тщательно пригнанных булыжников и их обломков. Они представляли собой невысокие одноэтажные полусферы с арочными входами. Двери — кованные из меди или бронзы, деревянные, обшитые по углам или с боков металлическими пластинами — запирались на замысловатые засовы и задвижки. Их украшали непонятного назначения рычажки и шестеренки, отчего мне сразу вспомнился механизм, открывающий портал. От домов тянуло холодом и повсюду пахло каменной пылью. Через несколько минут пути мне стало казаться, что моя кожа вся покрыта этим порошком, что он въелся в слизистую носа, осел на одежде, застрял в волосах. Здесь внезапно поднимался сухой неприятный ветер, вздымающий в воздух эту каменную пыль или гоняющий вдоль дороги цементную крошку, и тут же непредсказуемо наступало затишье. Над деревней висели серые тучи — не двигаясь и не меняясь, словно нарисованные.

Я представила, как Данко, еще не успевший вкусить удовольствия от свежести и крастоы первозданной природы Внутри — ведь я ошибочно считала, что вся Внутрь такая светлая и чудесная — навсегда переберется сюда, в этот каменный могильник, где его неживую кожу покроет слой каменной пыли и ясный взгляд теплых карих глаз запорошит та же серая муть. Какую роль они уготовили ему? Каким непосильным трудом мечтали нагрузить? Или ему предназначено было стать чьим-то невидимым гостем, таким же безропотным слугой, что пробирались тайком в мой дом и наводили порядок?

Даже когда я уже почти добралась до пункта назначения, мне трудно было вообразить, что я сейчас им скажу. Как буду вымаливать у них Данко? Что они попросят у меня? Или тоже, признав бесполезной, прогонят прочь?

Я шла вдоль полукруглых каменных шатров, и редкие поселенцы, встречавшиеся на пути, внимательно и пристально смотрели на меня, оборачивались вслед, но никто не звал, не спрашивал, зачем я явилась. Меня удивило сочетание в их одежде: только кожа и грубый домотканый материал, напоминавший лен, поверх которого у женщин еще были нашиты изумительные кружева ручной работы.

Оити сказала, что начать стоит с хозяина дома, где над дверью была прибита эмблема большой хищной птицы, выкованная из меди. Этот человек был готов хотя бы разговаривать с пришельцами и мог выслушать просьбу. «Его называют Беркут. Он из тех, кто решает», — сказала Оити. Видимо, совет поселения состоял из нескольких членов — тех, кто решал.

Добравшись до дома с птицей, я увидела, что у порога меня уже поджидают. Мой визит не стал неожиданностью для хозяина дома: это было видно по его уверенному взгляду, по позе и манере держаться. Мужчина с недоброй улыбкой шагнул мне навстречу. Одет он был в том же стиле, как все в поселении, но чуть более вычурно: свободные льняные брюки, подпоясанные широкой полоской кожи с медными люверсами, и домотканая рубаха, поверх которой был наброшен кожаный жилет с металлическими заклепками. Темные волосы до плеч были зачесаны назад, открывая благородный высокий лоб. Зеленые глаза смотрели жестко, колко, а ястребиный нос придавал лицу и правда что-то птичье.

— Быстро же ты явилась, — вместо приветствия начал Беркут. — Что, не так-то просто держать кого-то там, где он не должен находиться, да? А если при этом еще знать, как тяжело ему, как больно. Какие мучения он испытывает, пока вы цепляетесь за его существование. Как раздирает его изнутри вашей противоестественной привязкой…

Меня окатило панической волной. Он все знал, и в словах мне послышалась издевка, а может, и угроза.

Это был довольно высокий, поджарый мужчина лет тридцати пяти с резкими, хищными чертами лица, при этом не лишенными притягательности. От него исходила почти ощутимая на расстоянии внутренняя сила. Беркут был хорошо сложен и, очевидно, прекрасно владел своим гибким, крепким телом, не совершая ни единого лишнего движения, словно они были выверены до миллиметра, однако это выглядело естественно. Несмотря на мое воинственное настроение и безмерную жалость к страдающему сейчас Данко, я не могла не оценить мужскую привлекательность Беркута, хоть в ней было при этом нечто отталкивающее, даже отвратительное. Трудно было представить, что красивое может быть одновременно настолько неприятным. Если только это не нечто чужеродное, которое воспринимается совершенно иначе. Хоть и называли этих людей «здешние», по моему мнению, им бы больше подошел эпитет «чужие».

От его ледяного, режущего лезвием взгляда меня окутала уверенность, что здесь нечего ловить, что с этим человеком невозможно договариваться, нет смысла давить на жалость и у меня ничего не выйдет. Но я все же подошла к нему. Бояться мне, насколько я знала, было нечего, пока я не мертвяк.

— Добрый вечер, — запоздало поприветствовала его я, подумав, как странно это прозвучало в таком недобром месте. Мужчина усмехнулся. — Это вы — Беркут?

— Привет, — произнес он и кивнул на эмблему птицы. — Нетрудно догадаться.

— Меня зовут Ульяна. Я из соседней деревни, пришла поговорить про…

— Да известно, за чем ты явилась, — перебил меня Беркут, усмехаясь. — За мертвяка своего просить пришла. За другим к нам и не ходят обычно. Только все просят, просят…

— Я рада, что вам уже все известно, — парировала я, решив ни в коем случае не показывать слабости и страха. — Так вы можете это остановить? Не призывать его? Он, в конце концов, здесь не умирал.

— Да какая разница? Это вовсе не важно. А так даже интереснее, — ответил Беркут, хищно щурясь, и у меня по спине пробежали мурашки. Зябко теперь было не только в поселении — холод поселился у меня внутри, расползаясь где-то в районе желудка. Я посильнее запахнула легкую кофточку, которую так непредусмотрительно набросила перед поездкой.

— Прошу вас, отпустите его. Вы же этим управляете?

— Конечно, управляем.

Он, не торопясь, осмотрел меня с ног до головы развязным, пронизывающим взглядом, и я почувствовала себя раздетой.

— Только зачем нам себя лишать рабочей силы? Ты наверняка знаешь, что мы умеем задействовать даже самые бесполезные на вид создания, — криво усмехнувшись, сказал Беркут, и я с негодованием поняла, что он имеет в виду детей и стариков. — А этот… такой молодой и сильный.

— Но что-то же можно сделать? — не сдавалась я, хотя разговаривать в подобном ключе мне всегда казалось бесполезно. Когда у власть имущего отсутствует желание идти навстречу, на какой-то компромисс, когда полностью уверен в своей безнаказанности и в праве творить что вздумается. Таких ничем не замотивируешь на маломальскую помощь.

— Как ни странно, да. С тобой у нас может сладиться, — потирая руки, вдруг сказал Беркут, и я даже отпрянула от неожиданности, чуть не оступившись на ровном месте.

— Что значит — сладиться? — растерянно пробормотала я.

— У тебя кое-что есть, очень нужное нам. Правда, не все. Но вот если ты достанешь все, а заодно отдашь то, что уже есть, мы отпустим Данко.

Я обомлела. Откуда он знал его имя?

— У нас свои каналы связи, — подбоченившись, ответил Беркут на мой незаданный вопрос. — Так как? Сотрудничаем? По рукам?

— Так скажите же, что вам надо! Если это в моих силах, то я отдам, я все сделаю. Я просто не понимаю, о чем речь.

— Зайди-ка в дом, там потолкуем. Вижу, ты замерзаешь. Здесь все иначе, да?

И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Зайти в дом к незнакомцу, в его пристанище — было словно шагнуть в нечто нечеловеческое, погрузиться в чужеродную среду. Сердце отчаянно забилось, и я стала задыхаться.

— С тобой ничего не случится, если ты сама не захочешь, — непонятно добавил Беркут. — Ну же, заходи.

Он отступил в сторону, приглашая меня пройти в низенькую дверь. Изнутри лился слабый свет, но не как в наших домах — теплый, желтый, и даже не белый электрический, так называемый дневной. А серый. Мертвый какой-то свет.

— Договариваться на пороге я не стану, — предупредил меня Беркут, и я, призвав все свое мужество, шагнула в невысокий проем.

Спиной я ощутила легкое прикосновение руки — чужой и холодной, при этом касание обожгло меня сквозь одежду. Рука скользнула по волосам, будто погладив шею, затем едва заметно проведя кончиками пальцев вдоль позвоночника. Неужели он позволил себе потрогать меня? Я, борясь с тошнотой и страхом, прошла в полусферу, в комнату, отделенную от других стенами из грубых камней. Внутри стоял деревянный стол, усиленный металлом, с двумя такими же лавками по бокам. Мы с Беркутом уселись друг напротив друга.

— Так что же вам от меня нужно? — с трудом выдавила я, в горле пересохло, но попросить здесь воды мне было неприятно. Казалось, что даже питье здесь будет наполнено серой пыльной мутью.

— Есть у тебя несколько особенных страничек. — Я почувствовала, как округляются мои глаза. — Ты их хранишь, как зеницу ока. Они наши. Верни их.

— И все? — непонимающе спросила я: он ведь просил еще что-то сделать.

— Нет, конечно. Эти странички, как ты уже догадалась, из книги. Мне нужна вся книга. Если ты мне ее отдашь — будет тебе твой Данко.

Я лихорадочно раздумывала, кусая губы. Обмануть и сказать что достану? А какой смысл лгать, ведь без книги не будет обмена. Но как мне ее найти?.. Если бы я знала, то сама бы уже давно нашла, мне нравилось идти по подсказкам, оставленным Ильиничной.

— А если у меня ее нет и я даже не представляю, где она может находиться? — наконец процедила я.

— Ты точно найдешь способ, я в тебя верю, — с оттенком сарказма в голосе заметил Беркут, опуская свою ладонь поверх моей, лежащей на столе. Я попыталась убрать руку, но он вцепился мертвой хваткой. Снова лед его руки обжигал до костей. Мне показалось, что еще немного, и я потеряю сознание от переполнявшего меня ужаса. А он тем временем заглядывал мне в глаза, хищный взгляд пронзал насквозь, и нечто было в нем, что манило, звало, как голос внутри головы Данко.

— Откуда вы знаете… про странички? — судорожно облизнув пересохшие губы, прошептала я.

Беркут рассмеялся и оглянулся на дверь в соседнюю комнату. Оттуда вдруг появилась знакомая фигура, и я с изумлением узнала в ней Иосифа.

— Ты?! — вскрикнула я, привстав. — Но как?..

— Вот так, — ответил за него Беркут, все еще удерживая мою руку. Мне даже показалось, что он как-то незаметно сел ближе ко мне, и я ощущала одновременно и жар, и лед его тела, и это казалось невозможным, отчего мое сознание начало путаться. — Твой бывший подсказал…

Мне удалось немного сконцентрироваться. Я собрала всю накопившуюся злость и обиду на Иоську, и это немного привело меня в чувство. Помогло и то, что я узнала сегодня о привороте. Вот почему меня к нему так тянуло, хотя изначально он не показался мне особо привлекательным. А ведь сперва, лишь стоило ему выпасть из поля зрения, меня сразу отпускало. Таково было действие приворота. Хитрого, продуманного — чтобы даже знающие бабушки не догадались. Ведь если бы я сходила по нему с ума до одержимости, колдуньи бы точно что-то заподозрили.

— Ох, — процедила я, глядя в лицо Иоське, — а ты, оказывается, мертвяк, раз здешним прислуживаешь?

Иоська с оскорбленным видом дернул плечом.

— Я не прислуживаю, — резко ответил он. — Мы партнеры.

— Ага, это так теперь называется.

Беркут смотрел то на меня, то на него, и его явно забавляла наше противостояние. Потом он небрежно кивнул в сторону Иоськи и презрительно бросил:

— Иди.

Бледное лицо исказилось гневом, но он все же послушался и скрылся из виду. Я оторопела. Неужели, и правда прислуживал?

А Беркут сидел уже совсем близко, но я не в состоянии была отодвинуться, отстраниться, словно меня парализовало, и с ужасом наблюдала, как он склоняется ко мне, протягивает руку к лицу, ласково убирает длинную прядь волос мне за ухо. Он погладил меня по щеке, и из моих глаз потекли жгучие слезы. Беркут хищно облизнул красивые, четко обрисованные губы и вкрадчиво произнес, нагнувшись к самому моему лицу:

— А ты красивая, Ульяна… Наши женщины не такие.

Я обмерла, до сих пор не в силах пошевелиться или что-то сказать. Сердце бахало так, что изображение прыгало перед глазами. Я чувствовала горячее дыхание на своей шее и, с отвращением к самой себе, ощущала противоестественное, почти животное влечение. Глаза застило красной пеленой, и мне вдруг показалось, что я умираю.

— Зачем тебе этот мертвяк? — тем временем продолжал нашептывать мне Беркут, и его голос проникал в сознание, обволакивал, пробуждал низменные желания. — Останься со мной. Ты узнаешь удивительные вещи. Я покажу такое, что тебе и не снилось. Все, что ты знала и видела на данный момент — это так мало… Ты идешь не по тому пути, Ульяна.

Мне хотелось его оттолкнуть, но руки не слушались, и я лишь с неизбежностью осознавала, что сейчас он доведет начатое до конца. А сладострастные губы уже почти касались краешка моего рта, перед глазами плыло, а он все уговаривал.

— К тому же, если ты останешься со мной, Данко тоже будет рядом…

— Что?! — Я дернулась. Дорогое имя будто разрушило чары и позволило сбросить оковы соблазна. — Данко? Рядом?!

— Конечно, — Беркут отстранился и захохотал. Я беспомощно наблюдала за его издевательским смехом. — Будет прислуживать нам с тобой, нам обоим. Он будет таким покорным…

— Этот разговор ни о чем, — зло прошипела я, наконец сумев вырвать свою руку.

Не знаю, разгадал ли он, что, изображая сердитую недотрогу, внутри я дрожу как осиновый лист, захлебываясь страхом. Он слегка отодвинулся, и лицо его снова приняло насмешливое выражение.

— Ну, что ж, дело твое. Тогда с тебя книга. Думаю, ты знаешь, где искать. Только времени у тебя почти нет, так что поспеши.

Он встал и слегка поклонился, давая понять, что разговор закончен. И только когда я уже шагнула за порог, вслед мне донеслось:

— И насчет нас с тобой у тебя есть время подумать. Предложение пока будет в силе. Не упусти свой шанс, глупенькая.

Не оглядываясь, на ватных ногах я вышла из каменной полусферы, кое-как доковыляла до последнего дома в поселении, добрела через пространство с дольменами до частокола и побежала к спасительному лесу, за которым находился нормальный, настоящий, живой мир.

Я мчалась, спотыкаясь и сбивая ноги об острые камни, то тут, то там вы торчащие из земли, падала на колени, обдирая их о мелкую гальку, усыпавшую дорогу, поднималась и бежала дальше. Когда я достигла кромки леса, то, ухватившись рукой за последний на пути валун, согнулась в три погибели, и меня стошнило на траву. Я долго еще содрогалась пустым желудком, а затем, совсем обессиленная, побрела в лес, не боясь заблудиться.

Не помню, сколько проплутала по нему, обдирая в кровь руки и лицо, но мне хотелось этой боли, хотелось, чтобы острые ветви царапали меня, заглушая ту мерзкую, низменную тягу, что внезапно охватила меня в сером доме к этому чужеродному созданию. Я не знала, как смыть эти чувства с души, как забыть, как изгнать воспоминания, и только плакала, размазывая по щекам кровь, смешанную со слезами.

Наконец я вышла из леса. Он закончился резко, словно его кусок откромсали ножом: только что были деревья, и спутанные ветви, и хлюпающий мох под ногами, а теперь — едва влажная от росы трава, и порыжевший осенний луг, за которым находилась деревня. На Внутрь по эту сторону уже спустилась ночь, но яркая, серебристая луна освещала дорогу, а деревенские огоньки манили, как множество маленьких желтых маяков. Я брякнулась на колени и, нарвав горстями сочной, пышной травы, усыпанной вечерней росой, принялась судорожно обтирать лицо и руки, чтобы хоть как-то смыть с себя гадкое ощущение. Мне хотелось кататься по влажным листьям и стеблям, сбрасывая с себя все пережитое за те недолгие минуты, что я провела в каменном жилище. Забыть бы все, или хотя бы отсрочить мысли о неизбежном: я понятия не имела, где достать эту книгу, хотя Беркут сказал, что я знаю, где искать.

И словно молнией вдруг пронзило мозг. У меня же имелась карта в рукаве! Практически «Звонок другу»! Я вспомнила про рецепт зелья Новеллы Ильиничны, которое позволяло в трудной ситуации связаться с покойницей. Ведь если она прятала странички, то не сама ли их и вырвала? Те, что могли мне пригодиться, вернее, ее внучке Любушке? Значит, книгу она тоже убрала, просто намного дальше. От этого открытия меня даже немного отпустило. Теперь передо мной стояла четкая, ясная задача, и то, что осталось за спиной, я пока решила там оставить. Страшило лишь то, что мне придется вернуться в каменное поселение хотя бы раз, чтобы передать находку, и снова лицом к лицу встретиться с Беркутом. Если, конечно, я права и бабушка подскажет мне, где книга.