Глава 38

В доме Семеновны не спали. К моему изумлению, там остались все сегодняшние гостьи, кроме Забавы. Они ждали меня. Войдя в комнату с круглым столом, я тут же напугала присутствующих своим внешним видом. Впрочем, увидев себя во внутреннем зеркале буфета, я и сама испугалась: одежда, руки и даже лицо были в серых, бурых и грязно-зеленых разводах: я явно переусердствовала, когда натирала травой щеки. Левая штанина джинсов порвалась посередине, оттуда торчала разбитая коленка. Кроссовки были серыми от налипшей на них мокрой пыли.

Данко, который до моего прихода лежал, вытянувшись во всю длину на диване, и флегматично таращился в потолок стеклянными глазами, перевел на меня затуманенный взгляд и сразу очнулся. Он вскочил и бросился к мне.

— Кто тебя?! — воинственно и грозно спросил он, сжимая кулаки.

— Никто, никто. Я сама. На обратном пути испугалась темноты и побежала через лес, оцарапалась, упала еще, потом пыталась травой вытереться, — почти не соврала я, прижимаясь к нему.

Он стал гладить меня по волосами, бормоча что-то утешительное, и вот только теперь я почувствовала, как с меня начинает сходить заскорузлая грязь противоестественных желаний и чужих, похотливых прикосновений. Нежно и бережно дорогая, любимая рука очищала меня и мою душу. Затем Семеновна, ахая и охая, потащила меня умываться и прижигать раны.

Когда я пришла в себя, меня усадили за стол, и мне пришлось вкратце поведать беседу с Беркутом. Но я не стала рассказывать, что именно требовалось от меня здешним.

— Я должна кое-что для него найти, и тогда он прекратит призывать Данко, — уклончиво сказала я.

— И ты веришь? — Семеновна с сомнением покачала головой. Я пожала плечами.

— А что мне остается?

— Ты ему сыщик что ли? Или собака поисковая? — в своей грубоватой манере спросила Кузьминична. — И как ты вообще искать собираешься?

— У меня есть догадки, — опустив глаза, сказала я. — Ильинична подсказки оставила.

— Ох, вот даже как. — Семеновна, подперев рукой щеку, поцокала языком. — Может, знала, старая, что когда-то придется тебе это передать… Эх, непростая была женщина.

— Да уж. Даже с наследством все слишком непросто вышло, — съязвила Кузьминична. — А оно тебе надо? Может, ну его? Пусть топает, куда положено, раз мертвяк?..

Я бросила такой свирепый взгляд в ее сторону, что она смущенно крякнула и замолчала. Данко, подсаживаясь ко мне, тихонько сказал:

— А может, мне и правда лучше уйти туда? Я и так уже получил столько внимания и заботы… Со мной так давно никто не разговаривал, никто не замечал, а здесь столько людей пытается мне помочь. Я уже одним этим счастлив и буду это помнить, но ты не должна из-за меня мучиться…

Пока я, задыхаясь от возмущения и обиды, подбирала слова, Семеновна набросилась на Данко.

— Ты это брось! Тоже мне, жертвенный какой! Девка вон как из-за тебя убивается, постыдился бы. Она на отшиб потащилась на ночь глядя. Дай ей попробовать довести дело до конца! Не хватало ей еще о твоих моральных терзаниях беспокоиться!

Данко мгновенно стушевался.

— Я просто очень за нее боюсь, мне так ее жалко, — еле слышно ответил он, опуская голову, и у меня защемило сердце. — Я же тут, как бесполезный тюфяк, валяюсь…

Я хотела сказать ему что-то ободряющее, но Оити поманила меня рукой, и мы вместе вышли из комнаты.

— Как прошло с Беркутом? — спросила она.

Я нервно усмехнулась. Рассказывать, какое «заманчивое» он мне сделал предложение, я никому не собиралась. Мне хотелось как можно быстрее с этим покончить. Моя бы воля — уже сейчас в ночи помчалась бы в дом Ильиничны, чтобы заняться варкой ее связующего зелья, но нужные травки в лесу ночью искать было проблематично.

— Нормально, — коротко ответила я и подумала, что Оити не столько интересовали результаты моих переговоров о судьбе Данко, сколько она надеялась, что я видела ее дочурку. Но детей среди жителей того каменного поселения я не заметила. Впрочем, и время было довольно позднее. Возможно, все они уже находились в домах. За полусферой, где жил Беркут, были натыканы похожие строения, насколько хватало глаз. Их деревня была, как мне показалось, очень большой. Где-то там, видимо, и жила чернокожая дочка безутешной Оити — навсегда малышка. — А как было с Данко?

— Ничего, терпимо, уйти больше не порывался. Какое-то время точно продержится. Будем за ним следить, ты не волнуйся. Спокойно ищи нужную вещь, если и правда знаешь, где.

— Завтра же начну, — пообещала я.

Семеновна отвела нам с Данко на двоих небольшую уютную комнатку, правда, с единственной кроватью, на которой можно было кое-как уместиться вдвоем.

— Можно его в зале оставить, — сказала она. — Как тебе удобнее…

— Лучше вместе, мне так будет спокойнее.

Мы почти сразу удалились к себе. Я чувствовала, что душа Данко не на месте. Видно, прав был Беркут, говоря, что его раздирает на части. Здешние манили его каким-то гипнотическим, беззвучным зовом, колдовство Оити удерживало здесь. Мне даже страшно представить, что он чувствовал, но на все мои вопросы он лишь с улыбкой отвечал, что ему сейчас лучше, чем в стенах осточертевшей квартиры. Оставшись наедине, мы наконец-то, не привлекая внимания и не боясь чужих любопытных глаз, могли наслаждаться обществом друг друга.

— Болит? — спросил Данко, проведя кончиками пальцев по моей исцарапанной щеке.

— Когда ты трогаешь, то нет, — улыбнулась я.

— Тогда я залечу, как в детстве, — прошептал он и стал нежно, эфемерно, ласково касаться губами ноющей кожи, и я почувствовала, как стихает боль, унимается жжение, и каждая точка, каждая ложбинка после его поцелуя наполняется теплом. Блаженно закрыв глаза, я подставляла лицо под его ласки, а он наконец мягко приник к моим губам, и я тут же ответила, но более жадно, страстно, ненасытно, и теперь он тоже распалялся с каждой секундой. Мы долго не могли оторваться друг от друга, и даже если его голод был вызван лишь затяжным, безумно длинным одиночеством, меня это не печалило.

Обхватив Данко за талию, я потащила наверх его футболку — ту самую, что выдала из своих вещей. Он, не сводя с меня нетерпеливых, голодных глаз, тоже помог мне раздеться и, осторожно придерживая, уложил на узкую кровать. Длинные волнистые прядки упали мне на лоб и плечо. Я запустила пальцы в его густые, шелковистые волосы, притягивая к себе любимое лицо, и он, безотрывно целуя меня, опустился сверху. С каждым трепетным вдохом и дрожащим, прерывистым выдохом, с каждым движением и касанием губ, с каждым стоном и вскриком я чувствовала, как спадает с меня ощущение грязи и жгучего стыда, что причинили мне посягательства Беркута. Мне становилось легче дышать, горячая кровь, разгоняясь, бежала по жилам, возвращая утраченные силы.

Мы лежали поверх скомканного одеяла, вдетого в застиранный, но белоснежный пододеяльник с прорезью-восьмеркой, обняв друг друга, сплетясь руками и ногами. Горячие тела ощущались как единое целое, комнату наполняли ароматы страсти и нежности. Я прислушивалась к ровному дыханию Данко, к ударам его сердца, которое еще недавно стучало громко и часто, а теперь успокоилось и билось размеренно. Живое, горячее сердце. И мне вдруг подумалось, что не важно, будет ли дальше что-то между нами, но этим чужеродным существам я забрать его не позволю. Вскоре он тихонечко засопел. Разгладился напряженный лоб, губы тронула легкая улыбка, лицо стало спокойным и умиротворенным. А я, проваливаясь в сон, вдруг услышала, как за деревянной стеной переговариваются два голоса: сердитый и невозмутимый. Сердитый, разумеется, принадлежал Кузьминичне, а второй, кажется, Оити.

— Вот же бесстыжая эта Ульянка! — ворчала вредная бабка. — Натворила делов, притащила в дом черт знает кого. И ведь ее пустили, не выгнали, обещали помочь, а она… Тут же из трусов выпрыгнула! Никакого приличия. Видит же, женщины пожилые, старой закалки, еще с тем воспитанием!.. А она прямо у всех на глазах уединилась с этим… и кувыркается, небось, там! Тьфу, просто слов нет!

— Да бросьте вы! — раздался приглушенный голос Оити, в котором просквозило недовольство. — Пусть делают, что хотят. Так даже лучше. Хоть удержит здесь его сильнее, связь будет крепче, на отшиб тянуть не станет. Хоть бы об этом вы подумали! Мало ли что люди за запертой дверью делают.

— Да то люди, а этот… тьфу, — в сердцах сплюнула Кузьминична. Следом раздался скрип половиц.

Я представила, как она вразвалочку, с трудом переставляя свои артритные ноги, утиной походкой отправилась восвояси, и тихонько фыркнула в подушку. Сейчас мне было слишком хорошо и уютно, чтобы ханжество сварливой бабки могло испортить мне настроение. В моих объятиях спал любимый. Я чувствовала его горячее тело каждой клеточкой кожи, и перед внутренним взором до сих пор стоял его восторженный, обожающий взгляд, который отзывчивое любящее сердце ни с чем не способно спутать. Это было то самое абсолютное знание, когда ты уверен в своем избраннике на все сто процентов и нет даже тени сомнения, что ваши чувства взаимны. То самое — редкое, верное, драгоценное, настоящее.

А когда всплывают то уколы ревности, то недомолвки, то ложь, то странные поступки, которые ты списываешь на сложный характер, плохое настроение, неудачный день — на все, лишь бы отгородиться от истинной причины… Это уже все не то. И можно сколь угодно долго затыкать уши и не слушать звоночки, но когда ты встречаешь настоящее, с большой буквы, истинное, своё — вот только тогда ты понимаешь, что все предыдущее было фальшью, самообманом или просто заблуждением.

С благодарностью к Оити, которая защищала нас от сварливой Кузьминичны, я заснула.

Утро началось суетливо. Нам с Даниилом не удалось долго понежиться в постельке. Я, правда, и так не собиралась разлеживаться: в планах было скорее начинать подготовку к встрече с Ильиничной. Нужно было не только сварить зелье, но и четко заранее продумать вопросы: вряд ли мне дадут самой устанавливать продолжительность сеанса связи с умершей. Заслышав шум и беготню, я бросилась одеваться. Данко хлопал сонными глазами и сладко потягивался на кровати.

— Я схожу посмотрю, а ты еще поспи, пока очень рано, — сказала я, взглянув на часы.

— Не хочу без тебя спать.

Убедив его все же подождать в комнате, я осторожно выскользнула за дверь.

— Паучиха! Паучиха! — услышала я чей-то громкий шепот.

— Ох, господи, беда за бедой на наш дом! — Этот ворчливый голос я бы уже ни с чьим не спутала.

— Сама заявилась! Где это видано?

— Не к добру, ой, не к добру!

— Паучиха, будь она неладна, что же ей нужно? Это после вчерашнего!.. Не нужно было туда таскаться.

Я прокралась в сени и столкнулась там с цыганкой, подглядывающей из маленького окошечка на улицу.

— Зара, что случилось? — потирая глаза, спросила я. — Что за паника, какая Паучиха? Это же прозвище, да?

— Идет, вон идет, — скривившись, пробормотала Зара.

— Если она еще только идет, откуда вы знаете? Тут уже давно ор стоит!

— Да соседи забегали, предупредили. Она дорогу спрашивала к дому, а как ей не сказать, им пришлось сказать, но они вот побежали наперед.

— Я ничего не понимаю, кто такая Паучиха?

— Так из здешних же, неужели не ясно? — с досадой сказала Зара. — Растревожила ты их гнездо, что ли. Они и так никогда сюда не наведывались, но чтобы Паучиха!..

— И кто она такая, королева их, что ли?

— Да почему королева? Просто ткачиха местная. Но у них же не бывает просто. Если ковер ткет, то в рисунок защиту или порчу вплетает. Если рубашку кому-то тачает, то нитями судьбы ее прошивает. Мы и сами-то до конца не знаем, все слухи слушаем, да передаем из уст в уста. Мол, что не так сделаешь, Паучиха зашьет тебя в какой-нибудь мешок или, еще хуже, в кожаный хлыст. Похлеще Оитиных куколок сделает.

В доме внезапно все стихло, и по напряженной звенящей тишине я догадалась, что Паучиха уже в доме. Снова раздались негромкие голоса, и мы с Зарой перешли в гостиную. Там уже были Кузьминична с хозяйкой, да Оити. Данко послушно остался в комнате, но мне вдруг подумалось, что из-за колдовства вуду он просто не способен приблизиться к здешней.

Посреди комнаты с хозяйским видом стояла немолодая женщина в длинном льняном платье и кожаной безрукавке на шнурках. По вороту, подолу и свободным рукавам светлого платья вились неимоверной красоты черные кружева. Через плечо была перекинута объемная домотканая сумка с кожаной лямкой. Черные волосы с проседью были собраны в небрежную косу, круглые серые глаза с бесцветными ресницами внимательно зыркали туда-сюда из-под сросшихся бровей, над короткой верхней губой чернел пушок. Она показалась мне на редкость некрасивой. Что там Беркут говорил про их женщин?..

— Которая Ульяна? — Паучиха быстро обвела всех глазами, и ее умный взгляд остановился на мне. — Вот эта, ага. Есть разговор, пойдем. Да не дергайтесь вы, — рассмеялась она, увидев, как грозно привстала старенькая Семеновна со своего стула. — Что я ей сделаю? Поговорить надо. Пойдем-ка на двор.

Мы спустились с крылечка, и Паучиха отвела меня от дома подальше, почти к самому забору.

— Весточка у меня есть от Беркута, — слегка шепелявя, сказала женщина, и сердце в груди от этого имени сделало противный кувырок. Желудок заныл, в горле застрял комок. — Вряд ли ты найдешь книгу, это уж он вчера так тебя хотел на слове подловить, думал, выдашь себя. Так что, если ты уж так любишь своего Данко, то придется его выкупить иначе.

— Как?! — воскликнула я, непроизвольно протягивая к ней руки. Паучиха улыбнулась, подняв верхнюю губу и показав длинные зубы.

— Мертвяка за мертвяка.

— Я должна кого-то убить? — глухо спросила я, отступая и пряча руки за спину.

— Да. Себя. Здесь, — отрывисто ответила Паучиха. — Тогда мы отпустим Данко. Беркут хочет тебя себе.

Я с отвращением отвернулась, бессмысленным взглядом рассматривая забор. Неужто надеялась, что он мне предложит что-то удобоваримое?

— Ты не отказывайся, — прошепелявила посланница. — Подумай только, никогда не состаришься, будешь всегда красивой. У Беркута губа не дура, вон какую себе кралю выбрал, — добавила она с завистью.

— Ну, мало ли чего он там выбрал, — наконец выдавила я, повернувшись к ней. — У меня встречное предложение. Книгу-то я найду. Но отдам лишь в том случае, если вы отпустите не только Данко, но и дочку Оити. Чернокожую малышку лет четырех, знаешь такую?

Паучиха на несколько секунд остолбенела и даже открыла рот. Круглые глаза, не мигая, таращились на меня.

— Ишь, какая, — прошипела она наконец. — Мало кто решится спорить с Беркутом… А сказала бы ему это в глаза, а?!

Я вспомнила себя у Беркута дома — покорную, безропотную, податливую — но не подала виду.

— Если надо будет, повторю ему это в лицо.

— Ну-ну, — усмехнулась она. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. А слова твои я передам, мне не трудно… Ох, ты погоди, это же еще не все! — воскликнула она, увидев, что я сделала шаг в сторону дома. — Я ж к тебе с подношением.

Она сунула смуглую цепкую руку, похожую на паучью лапку, в сумку и выудила оттуда какой-то небольшой сверток.

— Обновка тебе в нашем стиле. Надень, когда соберешься к нему. Мы не любим чужие одежды. Прояви уважение к дому, в котором просишь об огромной услуге.

Я молча взяла сверток.

— И как ты вчера перед Беркутом устояла? — продолжала тем временем ворковать Паучиха. — Никто бы с ним не справился, никто не отказал, а ты… Что ж, этим ты еще сильнее разожгла его желание, так что сама виновата. Ладно, мне уж пора, неприятно у вас, домой что-то сильно хочется. На вот тебе еще.

С этими словами Паучиха быстро сунула мне в руку пучок травы.

— Что это? — непонимающе спросила я, уставившись на растение. Я поднесла его к носу: запах мне не понравился.

— Может, пригодится. Потом поймешь. У вас такая не растет.

— А я думала, у вас вообще ничего не растет, — съязвила я.

Паучиха коротко и беззлобно засмеялась, снова задрав верхнюю губу с пушком, но, ничего не сказав, вышла за калитку. Со свертком под мышкой, сжав в руке траву, я растерянно поплелась в дом. Меня сильно встревожили слова о предстоящей встрече с Беркутом, и о том, что я его лишь распалила своим отказом.

Когда я вернулась, все тут же обступили меня, принялись тормошить и приставать с расспросами. Устало отмахнувшись, я засобиралась домой. Непонятную траву, что всучила мне Паучиха, я решила выбросить по дороге, оставшись одна, чтобы избежать очередных всплесков любопытства, и до поры до времени сунула ее в задний карман джинсов.

Пока снаружи Паучиха стращала меня последствиями разговора с Беркутом и одаривала странными сувенирами, Данко все же выбрался из комнаты. Сейчас Семеновна угощала его пирожками, которые, поднявшись ни свет ни заря, напекла специально для несчастного мертвяка, к которому прониклась искренней симпатией, и я злорадно подумала о том, что Кузьминична небось кусает локти. Сидя за круглым столом перед миской полной пирогов и закрыв от наслаждения глаза, бывший призрак вкушал позабытые за долгие годы яства. Не желая отрывать Данко от столь приятного занятия, я осторожно чмокнула его в макушку, попрощалась с остальными и ушла изучать зельеварение.