Глава 8

Четыре трескучих поворота диска — и в трубке раздались долгожданные длинные гудки, означавшие, что я дозвонилась. Я хмыкнула и пожала плечами. Мало ли, может, в этом поселении у них какая-то местечковая телефонная станция, и сообщение происходит не через город. Я не очень хорошо представляла себе эту систему, но раз в офисе так делают, может, и в маленьком поселке тоже?

Я ждала с замиранием сердца. Гудки все шли, но мне никто не отвечал. Со вздохом сбросив вызов, я набрала следующие четыре цифры. Гудки повторились, но в этот раз что-то в трубке щелкнуло, и я услышала далекое, приглушенное «алло». Кажется, я не особо на это надеялась и в растерянности продолжала тупо молчать в ответ. Кто-то откашлялся, зачем-то несколько раз дунул в трубку и недовольным старческим голосом повторил:

— Алло, алло? Говорите.

— Алло. Это Семеновна? — Я аж зажмурилась, так нелепо это прозвучало.

— Она самая. А кто спрашивает? — поинтересовалась трубка.

— Меня зовут Ульяна. Я тут, кажется, заблудилась…

На том конце провода помолчали. Мне представилось, как древняя старушка задумчиво жует беззубым ртом, но невидимая собеседница неожиданно бодро и четко произнесла:

— А ты случайно… кхм, хм… не с Шишкина девятнадцать?

— Да. С Шишкина девятнадцать, — с удивлением подтвердила я. Мне показалось странным, что при этой необъяснимой деформации пространства у дома сохранился тот же адрес, что и у купленной мною рухляди. Какая, собственно, улица Шишкина, если тут улицы нет в принципе, и изба стоит посреди леса одна-одинешенька. Откуда у нее взялся номер девятнадцать?

— Хм, очень странно, — проворчала тем временем Семеновна. — Какая Ульяна? Не слышали про Ульяну. Вообще никого не ждали туда.

Повисла пауза, и я снова не смогла отделаться от видения жующей губами бабульки. Наконец Семеновна снова заговорила.

— Уже жечь собирались. — Слова прозвучали неприятно. Что жечь? — Или хотя бы переставить… Ладно, что уж. Ты давай, не сиди там, иди по тропинке, не бойся, не перепутаешь.

— А где я?

— Да сложно объяснить. Вот придешь, тогда и будем разбираться.

Как бы абсурдно ни выглядело все происходящее, старческий голос, с уверенностью вещающий о том, что все будет нормально и мы во всем разберемся, вызывал спокойствие. Даже волноваться не хотелось. Словно кто-то хорошо знал, что происходит, а мне оставалось лишь слушать… ну, и слушаться.

Я на всякий случай ущипнула себе посильнее пару раз, чтобы удостовериться, что все же не сплю. Вышло даже чересчур больно.

А вот что вообще должен в такой ситуации думать человек, особенно если он материалист и не верит в потусторонние силы. Можно ли хоть как-то логично объяснить происходящее, если не брать в расчет действие странных грибов? Тем более, что никогда о подобных случаях я не слышала, чтобы кто-то до такого состояния чем-то надышался в старом деревенском доме. Тогда что? Сдвинулись пласты земной коры, поэтому так близко к дому переместился лес, а улица «уехала» в неизвестном направлении? А вследствие чего это могло произойти, да еще за одну ночь?

Да ну, полный бред. Я тряхнула головой, отгоняя предположения в слишком недоступной для моего понимания сфере.

Оставались лишь галлюцинации. Но обычно во сне, пусть и нездоровом, ты всегда либо принимаешь происходящее за реальность, либо понимаешь, что это сон, и пытаешься его под себя подстроить. А здесь я четко видела несоответствие реального и должного. Может, я вообще умерла? Вдруг такси занесло на мокром шоссе, и мы с водителем разбились где-нибудь по пути? Я просто не доехала до своего дома, а он, возможно, был не такой уродливый и старый, и фотографии в агентстве не врали. Просто разве может быть что-то хорошее и красивое в смерти? Тогда почему изба потом вдруг стала уютной и теплой?

Ладно, в конце концов я только что говорила с местной жительницей, а может быть, с неким потусторонним проводником на тот свет. Пожилая женщина сказала, что меня здесь не ждали и что будут разбираться. Значит, надо идти. К чему-нибудь да выведет. Вдруг, раз на том свете меня не ждали, я просто возьму и очнусь?

Я выковыряла из-под кровати закатившиеся туда кроссовки, обулась, надела куртку и отправилась к Семеновне. Мне изначально не показалось: вблизи лес и в самом деле был глухой и мрачный, словно кто-то намеренно создавал его в лучших традициях этнических фильмов ужасов или триллеров про заброшенные дома, из которых мало выбраться, еще надо на дорогу как-то выйти. Узенькая тропка, пересекающая предлесье, быстро кончилась, и я ступила под угрюмую сень деревьев. Здесь дорожка была обильно устелена еловыми и сосновыми иглами, и во влажном воздухе стоял густой хвойный аромат. Подумав о том, как наслаждалась бы сейчас лесными запахами, если бы не вся эта фантасмагория, я углубилась в лес, который с каждым моим шагом будто становился чернее и недружелюбнее. Кривые, мохнатые ели то и дело преграждали дорогу длинными лапами и извитыми, вздыбленными корнями, то тут, то там пересекающими тропинку. Но она не терялась, была хорошо видна и даже иглами усыпана словно нарочно, чтобы невозможно было сбиться с пути. Как будто ковровую дорожку для меня постелили, но не парадную красную, а темно-ржавую.

Идти было страшно. Медленно ступая по пружинистой хвое, я криво усмехнулась. Мне всегда мечталось прогуляться по ночному лесу. Чернильная тьма, таящаяся в зарослях, манила меня, когда я смотрела на лес издалека: с общего балкона или с узеньких улиц, пересекающих частный сектор. В реальности — если это, конечно, вообще была реальность — все сильно отличалось от рождавшихся в уютной безопасности грез и мечтаний.

Так я пробиралась по лесу минут десять-пятнадцать, испуганно озираясь и дергаясь из-за каждого шороха или треска. Особенно сильно меня встревожило резкое гортанное карканье одинокой вороны где-то над головой. Я замерла на месте, ощущая как разгоняется в груди взволнованное сердце, а птица, шумно похлопав крыльями, улетела. В этот момент вокруг стало как будто светлее. Задрав голову, я разглядела пробивающееся из-за туч тусклое осеннее солнышко. А потом впереди появился просвет между деревьями: кажется, это был выход из леса. С облегчением вздохнув и осмелев, я прибавила шагу и вскоре действительно вышла на открытое пространство.

Я стояла на небольшой возвышенности. Тропинка, что вывела меня из леса, сбегала по пологому склону к скромных размеров деревушке. Сверху было хорошо видно невысокие домики с разноцветными крышами. Несколько из них располагались поодаль от остальных, но в основном избы теснились кучкой, как грибная семейка. За деревней простирались поля, расчерченные на неровные квадраты и прямоугольники и напоминавшие абстрактную мозаику в желто-коричневых тонах. Где-то земля была перепахана, на отдельных участках оставалось жнивьё. Я стала спускаться. Раз Семеновна сказала, что с пути я точно не собьюсь, значит, идти нужно было именно в деревню.

Довольно быстро я дошагала до деревушки и принялась искать адрес, который мне назвала Семеновна. И вот тут я окончательно запуталась. Здесь не было улиц в привычном понимании этого слова. Да, на каждом домике имелся его номер, но рядом было написано название улицы, или проезда, или даже проспекта — и они абсолютно все разнились. Зато номера в нескольких местах совпадали!

Я в полной растерянности проследовала мимо домика по адресу: Проспект Мира, 244. За ним находился Вербный переулок, 26. На следующей избе было написано: улица Заповедная, а дом почему-то тоже был под номером двадцать шесть! Миновав еще несколько таких непонятных адресов, я остановилась и стала беспомощно озираться. Как здесь можно найти нужный дом, если нет совершенно никакой системы?! Кому в голову пришло вот так от балды распределять адреса? По спине прополз холодок: Что, если мое дикое предположение о загробном мире вовсе не дикое? Это вполне могло объяснить отсутствие логики и порядка: по какому адресу помер, по тому теперь здесь и числишься. Значит, я не разбилась на шоссе, а все-таки доехала до своей дачи, и только там отбросила копыта? Интересно, а от чего?

Кроме бестолковой нумерации здесь больше ничего не отличалось от обычной небольшой деревни. Как и везде, тут были домики попроще и побогаче, одноэтажные с треугольным чердаком и двухэтажные, деревянные и каменные. Перед каждым был дворик, окруженный забором: где-то глухим частоколом, где-то почти символически прибитым редким штакетником: почти, как на моей даче. Чей-то высокий забор был полностью оплетен многолетним вьюнком. В приоткрытую калитку следующего дома я увидела дородную женщину в телогрейке и резиновых сапогах, с повязанной, как у доярки, косынкой в цветочек. Согнувшись почти пополам, она возилась возле пышных кустов с пионами, то ли подвязывая их на зиму, то ли подрезая. Обычные осенние хлопоты на участке.

— Эй, ты потерялась, что ли? — раздался над самым ухом довольно приятный молодой мужской голос, и я от неожиданности чуть не подпрыгнула. В двух шагах от меня стоял высокий тощий паренек с волосами цвета воронова крыла, явно крашеными, и подведенными черным карандашом хитрыми глазами. Одет он был в косуху, джинсы и казаки — все тоже черного цвета, разумеется — и вертел на указательном пальце то ли цепочку, то ли четки. При этом он разглядывал меня с высокомерным любопытством, и я вспомнила, что вместо того, чтобы по-человечески причесаться, мне пришлось перед выходом взлохматить слипшиеся волосы пальцами, а это мало помогло. Косметика тоже осталась в исчезнувшем рюкзаке, так что… Довольно глупые мысли, если допустить, что я с сегодняшнего дня покойница.

— Мне нужен дом тридцать пять по улице Набережной, — пробормотала я, в очередной раз удивившись, причем тут набережная, если поблизости не было водоема, и, спохватившись, добавила: — Здравствуйте.

— Привет. Это тут рядом, пойдем покажу, — лениво махнул мне парень и, не прекращая накручивать на палец цепочку, направился вдоль ряда домов.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Язык чесался забросать его кучей вопросов, но я решила придержать их до встречи с Семеновной, у жилища которой мы оказались минуты через три. Это была простенькая, но добротно сколоченная бревенчатая изба с резными наличниками на окнах и крыльцом в три ступени. Справа от входа располагалась открытая веранда, густо увитая разноцветным по осени вьюнком.

— Вот, тебе сюда, — сказал парнишка, останавливаясь у калитки и щуря на меня подкрашенные карие глаза. Но вдруг он замер и, вперив в одну точку остекленевший взгляд, забормотал монотонной скороговоркой: — Вижу, вижу ковер на стене, старый, узорчатый, молью изъеденный, обои лоснятся, паркетная доска поцарапанная, газовая колонка, кран протекает, плоский, страшный, пятно ржавое, длинное…

После странных слов парень резко вышел из оцепенения, и к нему вернулся его первоначальный нагловатый вид. Он чему-то усмехнулся и, не попрощавшись, удалился вверх по улице расхлябанной походкой. Я почти сразу потеряла его из виду: наверное, свернул в переулок.

«Местный наркоша…» — с неприязнью подумала я, затем в раздумьях поднялась на крыльцо, подолгу задерживаясь на каждой ступени, и постучала в массивную дверь.

— Входи, открыто! — крикнули из глубины дома, и мне показалось, что это не Семеновна. Голос был более резкий и низкий. Я пошла на зов и услышала, как в дальней комнате кто-то негромко переговаривается. На весь дом разносился запах свежеиспеченных пирогов. Потоптавшись на пороге комнаты, я сделала робкий шаг внутрь и увидела за круглым столиком, расположенным посреди комнаты, трех пожилых женщин. Одна, одетая в стеганый цветастый халат, вязала шаль из пушистых ниток. Вторая, в растянутом коричневом свитере, с сердитым лицом раскладывала пасьянс, а третья, в жилетке из плешивой овчины, просто сидела, подперев рукой щеку. Обстановка напоминала ту, что царила и в моем доме: занавесочки, салфеточки где надо и не надо, лубочные картинки в рамках на стенах, лоскутное покрывало на узкой кровати у стены и гора подушек мал мала меньше в изголовье.

— Ты, что ли, Ульяна? — спросила сердитая, не отрываясь от карт и лишь бросив на меня короткий взгляд из-под курчавых седых бровей.

Я подумала, не уместно ли представиться как «Алексевна», вдруг у них так было принято, но тут же вспомнила, что в бабушкиных записях числилась и какая-то Зара, которая «жгёт сахар», значит, имена тоже были в ходу.

— Да, я Ульяна, — кивнула я.

— Не слышали про такую. Что-то тут неладно, — скривившись, произнесла сердитая.

— Да может, наследница, — возразила ей вязальщица, и я узнала голос Семеновны. Сердитая с сомнением покачала головой.

— Нет у нее наследниц, говорю тебе!

— Значит, нашлась, — упрямо ответила Семеновна и даже отложила вязание. — Ну что ты, Кузьминична, в самом деле?

— Радоваться надо, не пропадет место, — негромко пробормотала третья, без стеснения меня разглядывая. Особой радости, правда, в ее голосе я не услышала. Да и взгляд был скептический.

— Да и не пропало бы, — буркнула Кузьминична. — Но хоть двигать не придется. Ненавижу двигать, стара я уже для этого.

Мне стало не по себе. Что они там двигать собрались? Мой дом? Одна сжечь хотела, вторая двигать. Может, это они и виноваты, передвинули все, и теперь я не понятно где нахожусь. Бабульки продолжали незлобно переругиваться, будто не замечая, что я стою совсем рядом и все слышу.

— Эй, вообще-то я здесь, — наконец не выдержала я.

— Да здесь-то ты здесь. А нужна ли ты тут — вот вопрос, — ядовито ответила Кузьминична, и я порадовалась, что не дозвонилась ей первой. Я же сначала ее номер набрала. Чувствую, послала бы она меня далеко и надолго, и хорошо, если еще цензурно. — Вот же бабка оголтелая, так помереть спешила, что не смогла даже дела передать…

— Ну, ну, ты ж знаешь же ее историю с дочкой, — осадила ее третья, предположительно, Никитична. — Кому ей было что передавать?

Кузьминична закончила раскладывать пасьянс, с удовлетворением ухмыльнулась — видимо, расклад сошелся — и сложила карты в стопочку.

— Как ты в дом Ильиничны-то попала? — спросила она, и я даже вздрогнула от неожиданности, настроившись на то, что так и останусь стоять в дверях, как молчаливый предмет интерьера, мнения которого никто не спрашивает.

Я недоуменно поморгала, а затем вспомнила, что когда подписывала документы, владелицей недвижимости значилась Новелла Ильинична, а дом продавали по доверенности. Эх, все-таки надо было представиться Алексевной.

— Купила, — буркнула я.

— Ну вот, теперь все ясно, — развела руками Семеновна и снова подтянула к себе пряжу.

Я оперлась на дверной косяк. К моему удивлению, меня даже слегка стал забавлять этот разговор. Вот уж попала так попала. Вчера сидела на сыром крыльце, слезами умывалась оттого, какую нелепую сделку совершила, а сегодня уже с соседками познакомилась, да еще такими колоритными. Соседки в это время продолжали препираться.

— Да ничего не ясно! — с этими словами Кузьминична тяжело поднялась и, переваливаясь, как утка, проковыляла через всю комнату к высокому старомодному буфету. Спина ее была обмотана пуховым платком. Выдвинув узкий ящик с резным фасадом, она положила туда колоду игральных карт и выудила другую пачку, крупнее и значительно толще.

«Таро?» — удивилась я. Мне становилось все интереснее. Кузьминична, опершись низким широким задом на столешницу буфета, принялась ловко тасовать карты. Яркие картинки с необычайной скоростью мелькали в ее пальцах.

— А сюда-то как ее занесло? — спросила она, мотнув крашеной рыжеволосой головой в мою сторону, и наконец обратилась непосредственно ко мне: — Неужели Ильинична записи оставила?

— Если честно, я понятия не имею. Мне вообще порой кажется, я сплю, — призналась я.

— М-м, — промычала Кузьминична и вернулась на место, и все они втроем снова принялись обсуждать меня и мою судьбу.

Мне тем временем уже стало невыносимо жарко: я до сих пор стояла в верхней одежде, а дом был хорошо протоплен, правда, печку я не видела. Я бросила куртку на кровать и сама довольно бесцеремонно уселась с краю. Вернее, мне-то вначале не казалось, что это выглядело бесцеремонно, но бабульки, обернувшись, так пораженно на меня все втроем воззрились, что я ощутила некоторую неловкость.

А старушенции, какое-то время еще смущали меня осуждающими взглядами, а затем, пригнувшись над столиком, стали очень тихо переговариваться. Мне даже пришлось прислушаться, но я мало что разобрала. Лишь померещилось слово «портал», и я бы усомнилась, что верно услышала, потому что из уст этих женщин оно звучало более чем странно, но бабки произнесли его несколько раз и с большим знанием дела. Из обрывков разговора, долетевших до меня, я поняла, что раз я сама дотыкалась, значит дар есть, просто это очень странная и редкая случайность. Портал бы не открылся ненужному.

Я сидела и размышляла, что все происходящее — оксюморон и что таких реальных осязаемых снов за все двадцать восемь лет у меня не было. И ведь вроде не имелось шизофреников ни в одном поколении, и вообще родословная на редкость гладкая да скучная. Ну вон бабульки не зря ж удивляются, как такая простота вроде меня да смогла открыть портал. А порталом, видимо, они называли ту железную ерундовину, — осенило меня. Долго же доходило. А что, в общую картину вполне вписывается. Я же там перед сном что-то покрутила, открыла портал, и вот — пожалуйста, я в другой реальности. Красота! И дар еще у меня.

Кажется, насчет дара они уже обращались ко мне. Я встрепенулась и заметила три пары строгих глаз, вперившихся в меня.

— И что это значит?

— А то, что у тебя есть дар. Особенный. Так сказать, магический.

— У нас у всех есть. Не верти головой и не пучь глаза, — многословно принялась увещевать меня Семеновна. — Есть дар, иначе бы ты сюда не проникла. Никто его сразу открыть не может. Все ищут. Вот и тебе предстоит. Ну, если пожелаешь. А если не пожелаешь, лучше сожги ту избу с наружной стороны, от греха подальше. Или мы сами подпалим. Уж мы-то проберемся, не волнуйся.

— Да ладно, шо избу палить! — Никитична хлопнула по столу пухлой ладошкой. — Пущай механизму сожгёт!

— Как она тебе ее сожжет? — огрызнулась сердитая Кузьминична. — Она железная. Деревяшки прогорят, а портал останется, заходи, кто хочет, бери, кто хочет, совсем уже, что ли?

— Бабушки, милые, дом я точно палить не стану, — объявила я. — Он мне достался потом и кровью и дорог как память. Ну и финансово дорог тоже.

Я и забыла, что еще вчера ненавидела эту избу вместе со всем ее содержимым и даже грешным делом прикидывала, а не стоит ли ее застраховать, а потом и правда поджечь. Но об этом я мечтала на костре, а я была там не совсем в здравом уме.

— А дар искать будешь? — грозно и строго спросила Кузьминична.

— Поищу. Самой интересно. Если подскажете, как. — И вдруг я вспомнила главный вопрос: — А мне что, теперь тут жить предстоит?

Бабки переглянулись и захихикали.

— Да нет, конечно, родная, — сказала Никитична. — Ты в каком часу механизму крутила?

Я наморщила лоб, припоминая.

— Вчера перед сном. Где-то около полуночи, наверное.

— Ну вот сегодня в это же время тебе надо будет находиться в комнате, где ночевала. Там, значит, по умолчанию запрогро… загромировано…установлено на сутки, оно само все отщелкнется и тебя вернет. Ты циферки ж видела, наверное. А как сюда вернуться, мы расскажем. А ты еще записи, записи поищи у Ильиничны.

— Там, где я телефонные номера нашла? — Я вспомнила про красивый блокнот.

— И там тоже, но главное, в своем доме. В том самом, что купила. Если она что-то оставила, то точно где-то там спрятала, для наследников. Потому что самостоятельно накрутить и сразу правильно портал запустить — это случай-то уникальный. Там целая система!

«Вот это я вчера точно в измененном сознании действовала», — поразилась я и вдруг с тревогой поняла, что эту ночь мне все же как-то придется провести в своей полуразваленной избе. Или срочно научиться работать с «механизмой», чтобы выставить удобное время возвращения.