Глава 2

Первым вернулось ощущение холода.

Даже не вернулось – скорее, навалилось, будто только и ждало, когда сознание вынырнет из темноты и снова станет способно что-нибудь чувствовать. Холод сковывал спину, вымораживал ступни, забирался под ногти, тянулся вдоль позвоночника к затылку и каким-то особенно мерзким образом проникал внутрь, под рёбра, туда, где ему совершенно нечего было делать. Так мёрзнут не зимой на улице, когда можно втянуть голову в воротник, спрятать руки в карманы и ускорить шаг, а в помещениях, которые слишком долго не знали тепла: в подвалах, в покойницких, в неотапливаемых коридорах старых больниц.

Глаз я ещё не открыла, но осознала две вещи: я жива, и происходящее мне категорически не нравится. С дыханием творилось неладное. Только не так, как в лаборатории, где каждый вдох давался с трудом, словно вместе с воздухом в лёгкие попадала горсть тончайших игл. Теперь грудная клетка поднималась тяжело, с тупой ноющей болью, а сам воздух оказался сырым, холодным и довольно странным. Я втянула его осторожнее и попыталась разобраться в запахах.

Вот тогда стало совсем нехорошо. Ни запаха пластика, ни спирта, ни антисептика, ни знакомого металлического духа медицинского оборудования. Ничего, что должно окружать человека, которого только что вытаскивали с того света после аварии в лаборатории. Вместо этого пахло влажной землёй, старым деревом, воском и чем-то кисловатым, застоявшимся, будто неподалёку несколько дней сушилась промокшая обувь или кто-то забыл ведро с грязной водой.

Я попыталась сглотнуть, и горло тут же царапнуло сухой болью; губы тоже стянуло, одна треснула, оставив на языке слабый металлический привкус крови, а во рту стояла такая мерзость, словно воду мне последний раз давали на прошлой неделе, причём процеживали её через старый носок.

Прекрасно. Чулан, что ли? Мысль была настолько нелепой, что почти успокоила. Если мозг способен саркастически обсуждать чулан, значит, по крайней мере, какая-то его часть работает исправно. Я осторожно пошевелила пальцами правой руки, потом левой и прислушалась к себе. Пальцы двигались, хотя казались ледяными и… чужими.

Последнее, что я помнила: лаборатория, образец лёгочной ткани, шипение… Сначала тихое, почти безобидное, потом тревожный вой сигнализации. Ломкий белый свет над головой, лица людей, склонившихся надо мной, чьи-то руки, чужие голоса, и собственный страх – унизительно животный, совсем не похожий на ту профессиональную выдержку, которой я так гордилась последние лет двадцать. А потом… мне накрыли лицо тканью.

И вот ткань, всё ещё была на месте. Я наконец осознала, что ресницы при каждом движении цепляются за грубые нити, и от этого ощущения по коже вдруг пробежала такая волна отвращения, что тело дёрнулось раньше, чем я успела это осознать. Тряпка съехала набок, холодный воздух хлынул в лицо. Я судорожно вдохнула, закашлялась и тут же согнулась от тупой боли под грудиной. Однако боль была обычной, а главное, не смертельной.

Я дышала… и это уже кое-что.

Когда я открыла глаза, то не могла разглядеть почти ничего, и только через несколько секунд слева обнаружилась тонкая серая полоска, будто свет просачивался сквозь щель неплотно закрытой двери. Я моргнула, переждала резь в глазах и постепенно стала различать окружающее, причём каждая новая деталь вызывала всё больше вопросов.

Надо мной тянулся низкий деревянный потолок с толстыми потемневшими балками; в углу серебрилась паутина, справа проступала грубо сколоченная стена, слева угадывались очертания то ли сундука, то ли большого ящика. Под спиной вместо нормального матраса ощущалась жёсткая доска, прикрытая тонкой подстилкой, а поверх меня лежало что-то вроде простыни или покрывала.

Несколько секунд я просто смотрела на балки, пытаясь заставить увиденное сложиться в сколько-нибудь разумную картину. Не сложилось.

В нашем реанимационном отделении потолки… бетонные... И стены тоже не из брёвен.

Я очень медленно опустила взгляд на себя – и внутри словно что-то оборвалось.

На мне не было ни больничной сорочки, ни халата, ни хотя бы моей одежды. Тело прикрывала длинная белая рубаха со старомодными мелкими сборками у ворота; ткань выглядела грубой, и неприятно царапала кожу там, где сбилась складками. Из широкого выреза выступали ключицы – узкие, острые, совсем… не мои.

Я машинально подняла руки… и вот тогда стало по-настоящему страшно.

Запястья были тонкими, почти девичьими, пальцы – длинными, кожа – бледной и гладкой, без мелких возрастных изменений, что так печалят любую женщину. Ногти короткие, без лака. На тыльной стороне кисти не было ни знакомых вен, ни маленького пятнышка возле указательного пальца.

Я резко села. Голова тут же отозвалась тяжёлым звоном, словно внутри неё качнулся плохо закреплённый маятник. Перед глазами расплылось серое пятно, а желудок попытался подняться к горлу. Пришлось вцепиться в край лежанки обеими руками, чтобы не свалиться обратно. Дерево впилось в ладони занозистой кромкой, и эта боль оказалась настолько отчётливой, что надежда на сон сразу улетучилась. Лежала я на широкой деревянной скамье, поверх которой бросили что-то жёсткое и тонкое. Не больничная койка, не каталка, и уж точно не реанимационная кровать.

На висках выступил холодный пот.

Нет. Нет, погоди. Не надо сейчас устраивать истерику, Ирина. Ты сама сотни раз видела людей после наркоза, гипоксии, интоксикаций, тяжёлых травм. Сознание умеет выкидывать такие номера, что любой режиссёр позавидует. Поэтому – факты. Только факты.

Я зажмурилась, заставила себя сделать медленный вдох и принялась мысленно проверять собственную личность, почти как на медицинском осмотре.

Ирина Миронова, сорок два года. Судебно-медицинский эксперт. Последнее дежурство – лаборатория. Исследование образца лёгочной ткани. Потом утечка или реакция, шипение, резь в горле, сигнализация. Дальше – провал.

Память была на месте. Значит, оставался один… совершенно пустяковый вопрос: какого чёрта у меня чужие руки?

Я поднесла правую ладонь почти к самому лицу и долго смотрела на основание большого пальца, надеясь, что темнота просто мешает разглядеть нужное.

Нет. Шрама не было. Тонкий белёсый след оставался у меня с девяти лет – память о том чудесном дне, когда я решила открыть консервную банку без открывалки и продемонстрировала уровень логики, достойный будущего лауреата премии Дарвина. Шрам никуда не мог исчезнуть. Он был со мной тридцать три года. А на этой руке его не было.

Пальцы сами поднялись к лицу. Я ощупала лоб, провела по бровям, щекам, носу, подбородку, и с каждым прикосновением сердце билось всё чаще, потому что даже на ощупь всё оказалось неправильным. Скулы выше и уже. Подбородок другой. Кожа тонкая, гладкая. Волосы, упавшие на плечо, были длинными, тяжёлыми и спутанными. Я схватила прядь, и уставилась на неё так, будто цвет волос мог объяснить происходящее. А они были светлее моих. Намного.

– Нет… – едва слышно сорвалось с губ.

От собственного голоса меня передёрнуло сильнее, чем от холода. Хриплый, слабый, но высокий – молодой женский голос, в котором не было моего привычного низковатого тембра. Я схватилась за горло, пальцы наткнулись на тонкую шею, под кожей бешено дёрнулась жилка. Потом, уже не слишком соображая, что делаю, я оттянула ворот сорочки и посмотрела вниз: маленькая грудь, хрупкое тело, которому до моего прежнего было слишком далеко.

На несколько секунд я просто перестала дышать. Психоз… Вот пусть будет психоз… Кома, галлюцинация, последствия отравления, повреждение мозга – да что угодно, лишь бы диагноз существовал в нормальном мире, где его можно записать в историю болезни, обсудить на консилиуме и потом вечно краснеть перед коллегами. Вот только галлюцинации, насколько мне было известно, редко уделяют столько внимания мелочам.

Доска подо мной холодила бёдра даже сквозь ткань. Рубаха тёрлась о колени. В углу размеренно капала вода – кап… кап… кап… От стены тянуло сыростью, а где-то совсем близко что-то тихо заскреблось и тут же затихло, словно мышь тоже прислушивалась и пыталась решить, стоит ли знакомиться со странной соседкой.

Я сидела посреди тёмного незнакомого помещения… в чужой ночной рубахе… и, судя по всему… в чужом теле…

Целиком эта мысль в голове не укладывалась. Поэтому я сделала то, что всегда, когда передо мной оказывалась задача, слишком большая, чтобы охватить её разом: начала разбирать невозможное по частям.

Где я?

Не больница – очевидно. Не морг, не моя квартира, и вообще вряд ли современное здание, потому что вокруг не было ни пластика, ни бетона, ни электрических проводов, ни одного привычного предмета.

Что это тогда? Подвал? Кладовая? Подпол? И почему меня сюда положили?

Я снова опустила взгляд на длинную белую сорочку, потом на покрывало, сбившееся к ногам, и лишь после этого медленно повернула голову к тряпке, которая ещё недавно лежала у меня на лице.

Внутри всё похолодело. Это не компресс, и не случайно брошенная ветошь. Лицо мне накрыли намеренно. Так накрывают… покойников.

Меня пробрал такой ужас, что на мгновение я перестала чувствовать холод. Сорвала покрывало и спустила ноги вниз. Босые ступни коснулись земли – не пола даже, а плотно утрамбованного, ледяного грунта.

Меня сочли мёртвой…

Сердце ударило о рёбра так сильно, что я невольно прижала ладонь к груди.

Хорошо. Допустим. В лаборатории случилась авария, тяжёлое отравление, коллапс, остановка дыхания – что угодно. Кто-то ошибся, кто-то поторопился, меня приняли за умершую и… И отвезли куда? В деревянный подпол? В белой рубахе? С длинными светлыми волосами?

Я прикрыла глаза, потому что мир опять начал расползаться.

Нет. Так не работает. Если меня признали умершей в Москве, моё тело должно было оказаться в морге, а не в месте, подозрительно напоминающем хозяйственный подвал старой деревенской избы. И уж точно после смерти у меня не должны были отрасти волосы, исчезнуть шрам и отмотаться лет двадцать возраста заодно.

Подняться удалось не сразу. Ноги дрогнули, колени подогнулись, и мне пришлось обеими ладонями ухватиться за стену. Под пальцами оказалось шершавое дерево, холодное и влажное, с мелкими занозами, одна больно царапнула кожу.

Тело было не просто чужим. Оно было… больным.

Эта мысль пришла неожиданно и почему-то показалась почти знакомой, словно я не догадалась, а вспомнила. Мышцы едва держали вес, суставы ломило, кожа была сухой, губы потрескались, а глубоко внутри ещё теплился слабый болезненный жар – так бывает после долгой лихорадки, когда температура вроде бы уже спала, но организм ещё не понял, что можно перестать бороться за жизнь.

Медленно огляделась уже не как испуганная женщина, а как эксперт, вынужденный осматривать место происшествия, на котором главным вещественным доказательством почему-то стала я сама.

Помещение оказалось крошечным и низким. Вдоль почерневшей стены стояла кадка, рядом – старый сундук и несколько глиняных горшков, перевёрнутых вверх дном. У двери темнело деревянное ведро. Ни инструментов, ни холодильных камер, ни каталок, ни бирок, вообще ничего, что хотя бы отдалённо напоминало морг. Только холод, запах дерева, плесени и воска.

Из щели над дверью просачивался тусклый желтоватый свет. Он слегка дрожал. Я уставилась на него и почувствовала, как по спине медленно ползёт новый холодок.

Пламя… Лампа или свеча…

– Так, – прошептала я, и хрип незнакомого голоса неприятно царапнул слух. Пришлось облизнуть сухие губы и упереться ладонью в стену, чтобы руки перестали дрожать. – Хорошо, Ирина. Сейчас ты открываешь дверь, находишь людей, выясняешь, где находишься, а уже потом, когда будут факты, можешь официально сходить с ума.

План звучал разумно. Правда тело отнеслось к нему без энтузиазма.

Уже на первом шаге меня качнуло, и пришлось выставить руку вперёд. Ладонь скользнула по грубой доске, ногти зацепились за щель между брёвнами. На середине комнаты перед глазами потемнело так резко, что я замерла, дыша через рот и пережидая дурноту. Кровь словно лениво вспоминала, что мозг тоже желательно снабжать кислородом.

До двери я всё-таки добралась и несколько секунд рассматривала то, что здесь считалось ручкой. Обычная деревянная скоба – ни металла, ни пластика, ни замка.

Осторожно коснулась её кончиками пальцев – дерево оказалось ледяным. И в этот самый момент где-то наверху что-то глухо стукнуло.

Я застыла. Послышались шаги – неторопливые, тяжёлые, затем сухой кашель, усталый и вполне человеческий.

Живые… Как ни странно, от этой мысли стало не спокойнее, а страшнее.

Я потянула дверь на себя. Сначала та даже не шелохнулась, будто за долгие годы приросла к косяку. Пришлось взяться обеими руками и дёрнуть сильнее; шершавая поверхность ободрала кожу на пальцах, петли нехотя поддались и протяжно взвизгнули металлом.

Наверху шаги оборвались, я тоже перестала двигаться. Несколько мгновений вокруг стояла такая тишина, что слышно было моё собственное сиплое дыхание.

Потом где-то заговорила женщина. Слова были русскими – это я поняла сразу, – но произношение показалось непривычным, чуть растянутым, с какими-то странными интонациями, словно я слушала не живого человека, а старую запись, которую воспроизводили на неправильной скорости.

«Ну конечно, – мелькнуло с совершенно неуместной надеждой. – Может, у меня просто слух пострадал».

Приоткрыла дверь шире. Навстречу пахнуло ещё более сырым, но уже не спёртым воздухом. Он был смешан с дымом, известью и чем-то домашним – вроде бы кашей. За дверью начинался узкий проход, а слева круто уходила вверх деревянная лестница. Оттуда лился мутноватый желтоватый свет, и по стене плясала вытянутая тень.

Я ступила на первую ступеньку, потом на вторую, цепляясь рукой за толстые перила, частично отполированные многолетним касанием. Дерево было гладким посередине и занозистым по краям. На третьей ступени ноги вдруг подкосились, и меня повело в сторону; пришлось прижаться лбом к стене. Побелка холодила кожу, пахла известью и сыростью.

– Господи… – выдохнула я.

Собственный голос прозвучал настолько жалко, что захотелось рассмеяться, но сил не хватило даже на это. Я вообще нечасто прибегала к помощи высших инстанций. Особенно на работе. Но если уж очнулась в чужом теле, в каком-то деревянном склепе, можно было позволить себе экстренную апелляцию.

Наверху снова скрипнули половицы. Теперь шаги приближались; кто-то неторопливо шёл, чуть заметно подволакивая одну ногу, и каждый раз после более тяжёлого шага дерево отвечало коротким жалобным скрипом.

Меня вдруг накрыла совершенно нелепая смесь страха и раздражения. Человек наверху ещё не подозревал, что покойница в подполе пересмотрела жизненные приоритеты и решила вернуться. А я, в свою очередь, не знала вообще ничего: ни где нахожусь, ни кто сейчас появится, ни чьё лицо увижу, если найду зеркало, ни куда делось моё собственное тело, ни почему обычная рабочая смена превратилась в сюжет настолько дешёвого попаданческого романа, что я бы такой даже в поезд не купила. И странным образом злость помогла. Она была проще страха, понятнее и привычнее, за неё можно было уцепиться.

Я поднялась ещё на несколько ступенек, добралась до приоткрытой двери и толкнула её плечом. Дверь распахнулась с протяжным скрипом и глухо ударилась о стену.

Свет ослепил глаза. Не очень яркий, но после полумрака подклета было даже больно, так что я зажмурилась, качнулась и несколько секунд стояла, цепляясь пальцами за косяк.

Когда зрение немного прояснилось, я увидела девушку. Ей было лет шестнадцать, едва ли больше. Платок на голове съехал набок, из-под него выбились влажные пряди; рукава простой кофты были закатаны выше локтей, а щёки раскраснелись от работы. В руках девушка держала деревянное корытце, наполненное мокрым бельём, от которого пахло щёлоком и влажной тканью. Она посмотрела на меня сначала – совершенно спокойно. Вероятно, мозгу потребовалась немного больше, чем секунда, чтобы понять: кто появился из двери, ведущей вниз. А затем до неё дошло… Глаза девушки распахнулись, нижняя губа задрожала, лицо словно разом лишилось крови. Пальцы разжались и корытце рухнуло на доски с таким грохотом, что я вздрогнула. Вода выплеснулась широким веером, мокрые простыни и рубахи расползлись по полу белой бесформенной кучей.

– Ба-а-ары-ы-ышня! – завизжала она так, что у меня заломило в висках. Девушка отшатнулась, перекрестилась и, задыхаясь, выдавила: – Пре-е-святая Богородица!..

Пятясь, она зацепилась пяткой за низкий табурет, взмахнула руками и села прямо на пол. Но падение ничуть не уменьшило её религиозного рвения: девушка стала креститься ещё быстрее, и завопила уже без слов – высоким, пронзительным визгом, от которого где-то в соседнем помещении что-то с грохотом упало.

Я шарахнулась назад едва ли не сильнее неё.

– Да тихо ты! – прохрипела я, выставив перед собой обе ладони; пальцы дрожали, а в пересохшем горле снова запершило. – Живая я. Живая!

Фразу, конечно, можно было подобрать удачнее. Глаза девушки стали ещё больше. Она вдохнула – и завопила с удвоенной силой.

– Ну вот зачем я это сказала… – пробормотала я себе под нос.

Из соседней комнаты донёсся тяжёлый грохот, потом женский вскрик, мужской голос, и почти сразу затопали несколько человек – половицы затряслись под быстрыми шагами.

Я хотела двинуться навстречу, поднять руки и объяснить, что не являюсь восставшим мертвецом, упырём или кем там ещё полагается становиться после неудачного хранения в подполе, а всего лишь пострадала от цепочки профессиональных, медицинских и, судя по всему, онтологических недоразумений, но молодой организм решил, что на сегодня с него хватит.

Колени подломились. Я едва успела ухватиться за дверной косяк, ногти больно впились в дерево. Комната перед глазами качнулась, однако за те несколько секунд, пока сознание ещё держалось, я разглядывала её, с той пугающей ясностью, с какой иногда запоминаются детали места происшествия.

Низкий потолок, большая белёная печь, от которой тянуло остаточным теплом, тёмные иконы в углу... Деревянный стол, лавки, накрытый полотенцем самовар, рукомойник у стены. Окно с неровным стеклом, через которое пробивался бледный дневной свет… Дом… Старый… Не современный, но реальный.

Из противоположной двери первой выбежала пожилая женщина в тёмном платье и чепце. За ней показался сухой седой старик с потёртым саквояжем; кожа на его лице собралась глубокими складками, очки съехали на кончик носа, и даже с нескольких шагов от него тянуло лекарственными травами и табаком. Позади толпились ещё какие-то люди, но я уже не успевала рассмотреть их как следует.

Все замерли. Пожилая женщина посмотрела на меня, и её лицо начало меняться – медленно, страшно. Губы разошлись, пальцы вцепились в ворот платья, а кожа стала такой белой, что особенно ясно проступили морщины вокруг глаз и рта.

– Ольга… – выдохнула она.

Имя странно отозвалось во мне и заставило тело покрыться липким потом.

Ольга? Само имя не пробудило ни воспоминания, ни узнавания, вообще ничего, за что можно было бы ухватиться. Но… женщина произнесла его так, будто звала… меня.

Я открыла рот, собираясь спросить, кто такая Ольга, но комната снова поплыла. Белая печь вытянулась вверх, лица людей размазались светлыми пятнами, шум голосов словно отодвинулся далеко-далеко, за толстую стену. Чужое молодое тело, пережившее болезнь, смерть или что-то достаточно на неё похожее, окончательно решило, что впечатлений с него хватит. Пальцы соскользнули с косяка. А последним, что я успела почувствовать перед тем, как мир снова утонул в сером тумане, были чьи-то руки – крепкие, тёплые, живые, – которые подхватили меня у самого пола.