Глава 3

Снова я пришла в себя уже в постели – не в своей, разумеется, да и тело, судя по первому же осторожному ощупыванию под одеялом, тоже никуда не делось и по-прежнему принадлежало какой-то совершенно посторонней молодой женщине.

Впрочем, первые несколько секунд после пробуждения человек способен быть благодарен судьбе за такие мелочи, над которыми в нормальной жизни даже не задумывается. Под щекой была подушка, а не жёсткая доска; спину не сковывало холодом, наоборот, снизу грела тяжёлая, слегка слежавшаяся перина, пахнувшая полотном, пером и чем-то травяным. Над ухом никто не вопил и не крестился с таким рвением, словно ты, как минимум один из всадников Апокалипсиса. Какое-то краткое, почти счастливое мгновение я просто лежала, слушая собственное дыхание.

Потом я открыла глаза – и счастье закончилось.

Комната, в которой я оказалась, была маленькая, но чистая. В углу небольшая печь, по типу голландки, узкая кровать у стены. На комоде лежала вышитая салфетка. На умывальным столике белел фарфоровый таз и кувшин с тонкой синей каёмкой. В красном углу темнели иконы, перед ними теплилась лампадка, от которой тянуло нагретым маслом и воском, а тяжёлые шторы были раздвинуты, пропуская мутный дневной свет.

И ни одного провода, или розетки, или иного привычного предмета из современной жизни.

Я медленно повернула голову и увидела у самого изголовья кровати пожилую женщину.

Она сидела на стуле, напряжённо сложив руки поверх тёмной шали. Лицо у неё было худое, благородное и… усталое. Волосы убраны под чепец. Строгое старомодное платье. Уже выцветшие, но цепкие серые глаза были обращены ко мне, и смотрела она так, будто боялась моргнуть.

Рядом стоял тот самый старик с саквояжем, которого я увидела перед тем, как вновь отключиться. Доктор, отчего-то решила я. Почему? Видимо, вид у него был одновременно и важный… и раздражённый.

У окна мялась девушка – та, с корытцем. Красные, распухшие от слёз глаза, мокрый передник. Похоже, до сих пор не определилась, считать ли меня чудом, бедствием или посланием преисподней.

Я не шевелилась и молчала, они тоже. Это молчание длилось, может быть, секунды три. Но в подобных обстоятельствах и три секунды умеют растягиваться в очень приличную вечность.

Первой заговорила не я.

– Очнулась, – шёпотом произнесла пожилая женщина и судорожно перекрестилась на образа.

Я смотрела на неё и чувствовала, как где-то под рёбрами начинает неприятно тянуть. Это не было болью в прямом смысле. Я не знала эту женщину, ничем не была ей обязана и вообще оказалась здесь против собственной воли. И всё же от её взгляда хотелось отвернуться.

Старик тем временем шагнул к кровати, откинул край одеяла и без всяких вступлений взял меня за запястье. Ну да, доктор. Пальцы у него были сухие и неожиданно тёплые. Держал он руку крепко, привычно, совершенно не интересуясь моим мнением, словно я одновременно являлась пациенткой и… предметом мебели. Подушечка большого пальца легла на лучевую артерию, взгляд доктора скользнул куда-то в сторону, губы чуть шевельнулись – считал. Я невольно начала считать вместе с ним. Пульс частый, слабоватый, но ровный. М-да… видимо профессиональная деформация…

Доктор отпустил запястье, нахмурился, наклонился ближе, и прежде, чем я успела отшатнуться, большим пальцем оттянул мне нижнее веко.

– Ну-с… – протянул он, изучая мой глаз с таким вниманием, будто ожидал обнаружить там ответ на все вопросы мироздания. – Взгляд довольно осмысленный.

– Какая неожиданность… – хрипло съязвила я.

Все трое вздрогнули. Я мысленно выругалась. Сарказм – это, конечно, прекрасное средство самозащиты, но не в ситуации, когда ты лежишь в чужой постели, в неизвестном теле и вообще, возможно, в другом столетии, а может, и реальности.

Доктор смерил меня взглядом.

– Голос ослаб, но язык при ней, – произнёс он, и в этой фразе было столько профессионального недовольства, будто отсутствие языка он находил более удобным вариантом. – Голова кружится?

– Да, – я осторожно пошевелилась, и комната тут же качнулась, словно подтверждая диагноз.

– Тошнота?

– Немного… – протянула я, прислушиваясь к себе.

– Боль в груди? В голове?

– Голова тяжёлая… и слабость.

– Память?

Вот тут я посмотрела на него уже внимательно. Он задал вопрос буднично, но слишком… своевременно. Значит, либо видел подобные состояния, либо… сам не уверен, что нужно спрашивать.

– А что с моей памятью? – поинтересовалась насторожённо.

Женщина у кровати побледнела так резко, что голубоватые жилки у висков проступили ещё отчётливее. Доктор же, напротив, будто слегка оживился: глаза за стёклами очков блеснули, подбородок приподнялся.

– Это я у вас спрашиваю, сударыня.

Сударыня? Прекрасно. Уже чувствую, как вписываюсь в эпоху.

– Я… помню, что мне было очень плохо, – медленно проговорила, выбирая слова так осторожно, как будто шла по хрупкому льду. – Жар. Слабость. Потом… темно.

Это звучит достаточно правдиво, чтобы не было похоже на откровенную ложь. Кто бы ни была эта девушка до меня, болела она, судя по ощущениям тела, серьёзно.

Доктор покивал. Не одобрительно, а так, словно сверял услышанное со своей версией.

– Горячка, – сказал он, обернувшись к пожилой женщине. – Истощение, обморочное состояние, почти остановка сердечной деятельности. Утверждать, что опасность окончательно миновала, пока не стану. Но… вот, как видим… – Он многозначительно развёл руками.

Девушка у окна шумно всхлипнула и тут же зажала рот ладонью.

Пожилая женщина резко встала.

– Ольга, – сказала она тихо и так напряжённо, что у меня пересохло во рту. – Душа моя… ты меня узнаёшь?

Ольга. Я уже слышала это имя там, на лестнице, перед новым обмороком. Но одно дело – услышать чужое имя при потере сознания и совсем другое – столкнуться с ним лицом к лицу, когда на тебя смотрят глаза человека, для которого это имя означает всё сразу: родство, заботу, страх, бессонные ночи, потраченные силы, надежду… почти утраченную и внезапно возвращённую.

Я очень не хотела лгать и ещё меньше хотела говорить правду по типу… Здравствуйте, я Ирина Миронова, сорок два года, судебно-медицинский эксперт из Москвы, вероятно, умерла… или… почти умерла при токсикологическом эксперименте, а теперь каким-то дьявольским образом сижу в теле Ольги… вашей… дочери…

Да. Исключительно удачное начало знакомства.

Я посмотрела на женщину. На её узкие, сухие руки с выпуклыми голубыми жилами. На тёмное платье, тщательно заштопанное на рукаве так аккуратно, что это было заметно только тому, кто по долгу службы привык подмечать детали. На ленту у чепца, потёртую на сгибе. Не богатая, но и не бедствующая. Живут не впроголодь, скорее… бережливо. И на лице – тот самый страх, который бывает только у тех, кто уже слишком многих потерял.

– Узнаю, – тихо и весьма неубедительно произнесла я.

Женщина зажмурилась на миг, будто эта фраза причинила ей физическую боль.

– Слава богу, – прошептала она.

– Я же говорил, не следует впадать в излишнюю истерию, – пробасил доктор, хотя я сильно подозревала, что ещё недавно сам мысленно составлял свидетельство о смерти. – Организм молодой, хотя и крайне ослабленный. Иногда природа даёт удивительные задержки жизненных проявлений.

Я чуть не спросила, часто ли природа, по его опыту, запаздывает с жизненными проявлениями настолько, что человека успевают положить в подклеть и накрыть тряпкой, видимо, готовя к отпеванию. Но… сдержалась.

Надо было слушать, собирать информацию. Надо не забывать, что истерика – плохой метод расследования, даже если объект расследования – ты сама.

Пожилая женщина снова села и, поколебавшись, осторожно положила ладонь поверх моей руки. Пальцы у неё были сухие и очень тёплые.

– Ты нас смертельно напугала, Оленька, – сказала она. – Совсем...

Оленька. Уменьшительное, домашнее. Значит, очень близкий человек. Наверняка мать…

– Я… простите меня, – выговорила, и это прозвучало страшно нелепо. Словно я извинялась за дурной тон, а не за воскрешение… в чужом теле.

– Что ты, деточка, что ты, – быстро проговорила она, и в голосе её зазвенели слёзы. – За что ж тебя простить? Лежи. Только лежи и не вставай. Матрёнка! Не стой столбом, принеси воды.

Ага. Матрёнка. Уже хоть чьё-то имя.

Девушка у окна метнулась к столу так поспешно, что едва не опрокинула стул. Пока она наливала воду из кувшина в стакан, руки у неё дрожали так, что половина воды выплеснулась на пол.

Я взяла поданный стакан и едва не выронила его сама. Рука была маленькая, тонкая, слабая – не моя... никак не привыкну. Я опять невольно уставилась на пальцы и тут же отвела взгляд, чтобы никто не заметил.

Вода была холодная, чуть железистая на вкус. Не из больничного кулера и не из водопроводного крана. Другая.

– Благодарю, – сказала и тут же заметила, как доктор поднял бровь.

Что ещё? Не так произнесла? Не тем тоном?

Это был очень неприятный момент: впервые я ясно почувствовала, что опасность не только в чудовищности самой ситуации, но и в мелочах. В словах, в интонациях, в том, как я сижу, как спрашиваю, как… молчу. Мне придётся играть роль, о которой я не знаю почти ничего.

Прекрасно. Просто прекрасно.

– Полагаю, теперь, когда опасность миновала, – сказал доктор тоном человека, которому очень хочется завершить визит достойной фразой, – можно говорить о чрезвычайном, но всё же благополучном исходе. Однако… режим должен быть самый строгий. Покой, тёплое питьё, лёгкая пища. Ни прогулок, ни, разумеется, возвращения к вашим… обязанностям, барышня.

Он произнёс последнее слово так, будто заранее ожидал возражений. А я бы, возможно, и возразила… Если бы понимала, по какому… поводу.

– К каким именно обязанностям? – спросила, прежде чем успела себя остановить.

Все трое посмотрели на меня так, словно я поинтересовалась, кто нынче правит страной.

Пожилая женщина первой пришла в себя.

– Ольга… – начала она осторожно. – Племяша…

Хм-м… значит тётка. Я поняла, что ошиблась с определением ролей и опустила взгляд на одеяло, изображая замешательство, хотя на самом деле лихорадочно перестраивала картину происходящего.

– Я не так выразилась, – быстро выдохнула я, потёрла висок и позволила лицу поморщиться от вполне настоящей боли. – Мне кажется… я немного путаюсь. Голова тяжёлая, мысли словно расползаются.

– Разумеется, разумеется, – подхватил доктор почти с облегчением и даже поднял указательный палец, словно читал лекцию. – После столь продолжительной горячки, изнурения и обморочного состояния временное помрачение или спутанность мыслей совершенно естественны. Более того, я бы счёл удивительным полное отсутствие подобных явлений.

Он выпрямился, явно довольный тем, что хаос удалось загнать в рамки диагноза.

– Ничего страшного, – мягко сказала… получается, что тётушка. – Ты дома. Всё хорошо. И говорить тебе сейчас вовсе не нужно.

Дома…

Одно короткое слово неожиданно причинило боль намного сильнее, чем вся сегодняшняя чертовщина вместе взятая. Потому что для неё – да. Для неё всё было просто. Племянница, чуть не умершая от горячки, лежит у себя дома. Вот доктор, вот перепуганная девка, вот печь, вот кувшин с водой, вот привычные стены… А для меня дома больше не существовало в радиусе досягаемости.

В комнате стало тихо. Доктор защёлкнул саквояж. Матрёнка, всё ещё косясь на меня так, будто я могла в любой момент снова перейти в не вполне человеческое состояние, вытирала с пола воду подолом передника.

– Простите… – начала осторожно, следя за лицами. – Я правда очень слаба и, кажется, совсем потеряла счёт времени. Скажите, какой сегодня день?

Это был разумный вопрос. Достаточно разумный, чтобы не вызвать подозрений. Человек после тяжёлой болезни вполне мог потерять счёт времени.

– Второе апреля, – ответил доктор.

Хм… ну что же, пойдём дальше.

– Какого года? – продолжила я.

Матрёнка ойкнула. Доктор раздражённо поджал губы.

– Тысяча восемьсот семьдесят седьмого, сударыня, – произнёс он отчётливо, как для особенно туповатого ученика.

Тут надо отдать должное моей выдержке. Я не закричала, не расхохоталась, не попыталась немедленно умереть вторично, чтобы не продолжать знакомство с этой информацией. И даже не предприняла попытку потерять сознание, хотя организм явно рассматривал такую возможность.

Я просто уставилась на него. Пожалуй, слишком долго, потому что пожилая женщина вдруг наклонилась ко мне ближе.

– Доктор… – прошептала она.

– Ничего, ничего, Ираида Степановна, – поспешно сказал доктор, но уже не так уверенно. – Удивление естественно: бредовые остатки, переходное состояние. Нельзя ждать немедленного полного порядка в мыслях.

Я перевела взгляд на окно: за мутным стеклом серел апрельский день. Никаких машин, никаких проводов. Ни малейшего следа современного мира. Только голые ветви, почерневший снег у небольшого забора и какая-то женщина в платке, несущая вёдра на коромысле.

Мне стало по-настоящему дурно. Виски заломило, перед глазами потемнело.

– Только не опять, – почти сердито сказал доктор и сунул мне под нос что-то резкое.

Нашатырь. Боже, ну хоть что-то в этом мире стабильно.

Я отшатнулась, закашлялась и, к своему же удивлению, окончательно пришла в себя. Во всяком случае, настолько, чтобы не лишиться сознания… снова.

– Вот и прекрасно, – буркнул мужчина. – Без излишеств.

Пожилая женщина – так получается, моя тётка – погладила меня по руке.

– Лежи, душа моя. Не думай сейчас ни о чём.

Как будто это можно было организовать по приказу.

Доктор ещё раз ощупал мне лоб, велел мерить пульс утром и вечером, следить, чтобы больная не вставала без нужды, не волновалась, не читала и не «утруждала мозг сверх меры».

На этом месте я едва не фыркнула. Мой мозг уже был утруждён сверх всякой меры самим фактом происходящего.

Когда он, наконец, собрался уходить, я решилась на ещё один вопрос.

– Простите, доктор… – произнесла тихо.

Старик остановился и медленно обернулся. По лицу было видно: он уже подозревает, что ничего хорошего за этой фразой не последует.

– Какая у меня фамилия? – спросила я с самым невинным выражением лица.

Но мужчина лишь поражённо молчал, а тётка тихо ахнула.