Глава 4

Я мысленно выругалась второй раз за десять минут.

Потрясающе, Ирина Сергеевна, браво. Тоньше нельзя было?

– Васильчикова, разумеется, – нервно ответил доктор. – Ольга Алексеевна Васильчикова.

Ольга Алексеевна, значит… Я кивнула, будто это что-то мне прояснило. Хотя на самом деле было понятно только одно: я действительно заняла чужое тело.

Доктор ушёл раздражённым. Его тяжёлые шаги ещё долго звучали в коридоре, потом скрипнула входная дверь, донёсся приглушённый женский голос, мужской ответ, лай собаки на дворе – и наконец дом словно выдохнул, избавившись от постороннего свидетеля.

С его уходом в комнате сразу что-то изменилось. Пока здесь находился врач, происходящее ещё каким-то образом удерживалось в знакомых рамках: больная, родственница, прислуга, диагноз, режим, рекомендации. Теперь же остались только мы трое: женщина, которая уже успела оплакать племянницу и вдруг получила её обратно; перепуганная служанка, всё ещё не до конца уверенная, что воскресшие барышни не кусаются; и я – человек, не являвшийся той, за кого его здесь принимали.

Матрёнка продолжала топтаться у двери, и украдкой посматривала на меня.

– Ступай, – сказала тётка не оборачиваясь. – И скажи на кухне Фене, чтоб бульон согрела. Да тише там, господи, будто базарный день.

Матрёнка сорвалась с места с явным облегчением. Когда дверь закрылась, – Ираида Степановна, если я правильно расслышала – заговорила не сразу. Сначала медленно повернулась ко мне всем корпусом, поправила съехавший край тёмной шали, потом стиснула ладони на коленях. На её лице застыло выражение, слишком хорошо знакомое мне по родственникам тяжёлых пациентов: человек уже разрешил себе надеяться, но пока ещё боится поверить в эту надежду целиком, потому что однажды она уже подвела.

– Оленька… – голос у неё вышел тихим и чуть хриплым. – Ты только меня не пугай, хорошо? Если чего не помнишь – так и скажи. Если болит – тоже скажи. Только не молчи и… – она осеклась, провела ладонью по складке платья и всё-таки подняла на меня глаза, – не смотри ты на меня так, словно впервые видишь.

Попала. Причём ровно туда, куда не надо. Именно так я на неё и смотрела.

– Простите, – выдохнула я, торопливо опуская глаза на одеяло. Пальцы сами смяли край простыни, мягкий от частых стирок. – Я правда будто… не совсем здесь. Всё как через туман.

– Это ничего, – поспешно произнесла она. – Это всё от болезни. Господь милостив, память вернётся. – Женщина перекрестилась. – Доктор сказал: спутанность. Да и не диво. Три недели ты у нас то в жару, то без памяти, то еле дышишь. Я порою ночью к постели наклонюсь и не пойму, жива ли ещё. Думала, сердце от горя не выдержит.

– Три недели?.. – Я медленно перевела взгляд обратно на неё.

– Почитай три. С того дня, как слегла. Сначала-то все решили – простуда, дело обычное. Тебя знобило, кости ломило, горло болело, а потом жар поднялся такой, что простыни хоть выжимай. Ночами бредила. То по-французски что-то говоришь, то стихи читаешь, то с кем-то споришь… а потом покойную маменьку звать начала. – На последнем слове она осеклась. Пальцы снова сложились для крестного знамения, только теперь движение получилось медленнее. – А дальше уж доктор всё меньше надежды давал.

Значит, это тело действительно болело. Сильно. И совсем недавно едва не умерло. Или умерло?.. Это многое объясняло, и ничего не облегчало.

– А… матушка… – проговорила я осторожно. – Она…

– Ты что ж, и это забыла? – Ираида Степановна мягко, но с болью посмотрела на меня. – Нет её уж шестой год. Ты ведь сама при ней была до последнего.

Я молча втянула воздух. Мать умерла… Страшная мысль, если бы речь шла обо мне, но сейчас это признание принесло почти постыдное облегчение. Одним человеком меньше, что способен с первого взгляда понять, что в дочери что-то изменилось.

– Простите, тётушка, – прошептала я прикрывая глаза, будто от головной боли. – Иногда словно что-то всплывает… кусочек, ощущение, какое-то слово, а целого нет. Стоит попытаться ухватиться – и всё опять расползается.

Вот это звучало уже значительно лучше. Правдоподобнее. Она сразу кивнула.

– Конечно, конечно. И не мучь себя. Всё вспомнится. Я тебе помогу.

Вот именно этого я и боялась. Помощь в таких случаях часто опаснее недоверия. Когда тебе начинают подсовывать готовую личность, в ней очень легко утонуть. И всё же выбора у меня не было.

– Расскажите… – тихо попросила я. – Немного. Мне так будет легче.

Она пристально посмотрела на меня, и я на секунду испугалась: сейчас поймёт. Сейчас почувствует, что с её племянницей что-то не то. Не потому, что я что-то не так сказала, а потому, что близкие всегда чувствуют перемену не умом, а сердцем. Но Ираида Степановна, вероятно, увидела только то, во что сама хотела верить: ослабленную болезнью племянницу, испуганную собственной… пустотой.

– Что ж, – сказала она после небольшой паузы. – Ты у меня, душа моя, Ольга Алексеевна Васильчикова. Двадцати четырёх лет. Выпускница Мариинской гимназии, чем я, признаться, всегда гордилась больше, чем следовало, – тут в её голосе мелькнула слабая, усталая улыбка. – А уж как ты место своё в рязанской гимназии получила, то и вовсе. Не каждой это удаётся. Учительница русского языка и словесности. Девицы тебя любят, хотя и побаиваются немного. Слишком уж ты у нас серьёзная.

Двадцать четыре?! У меня перехватило дыхание. Не потому, что двадцать четыре – это ужасно. С точки зрения физиологии, наоборот, прекрасный возраст. Но… её что, не кормили? Или у Васильчиковых настолько плохо с деньгами?

– Отец твой, Алексей Степанович, служит в Тобольске, – продолжала Ираида Степановна, не замечая моего смятения. – Жалованье там выше, потому и отправился туда после смерти твоей матушки. Присылает сколько может. Нечасто, но ведь и ему нелегко. А мы здесь… ну, как можем... С божьей помощью…

Она не жаловалась ни интонацией, ни взглядом, и именно поэтому всё стало ясно. Денег мало. Очень мало. Дом содержится бережно. Одежду чинят. Слуг, судя по одной Матрёне, почти нет.

– И… мы живём вдвоём? – спросила я.

– Да кто ж ещё? – удивилась она. – Мы да Матрёнка с Феней, кухаркой нашей. Иногда приходит прачка да на тяжёлое кого иногда наймём, если уж совсем нужда. Да это тебе всё известно. Господи, страшно-то как, когда ты на собственный дом смотришь, будто гостья.

Я опустила глаза. Собственный дом… Если бы…

Дверь тихонько скрипнула, и в комнату боком протиснулась Матрёна, стараясь не задеть косяк подносом. В глубокой чашке подрагивал горячий бульон, от которого тянуло курицей и луком; рядом лежал ломоть подсушенного хлеба, а возле него поблёскивала маленькая рюмка с какой-то янтарной настойкой.

– Вот, барыня, – сказала она, обращаясь к тётке, но при этом не сводя с меня настороженных глаз. – Фёкла велела сказать: бульон вчерашний, хороший ещё. А это от доктора – капли.

– Поставь сюда, – велела Ираида Степановна, указав на столик у кровати.

Матрёна послушно поставила поднос, поправила съехавший передник, потопталась ещё немного и всё-таки не выдержала:

– Барыня… а она теперь точно… ну… живая совсем?

Я бы, пожалуй, рассмеялась, если бы не была занята борьбой с подступающей истерикой.

– Господи, Матрёна, ну что за язык у тебя! – тётушка со стуком положила ладонь на подлокотник кресла. – Что ты несёшь?

– А что я? – обиженно пробормотала девка. – Я ж не со зла. Просто сама видела… её ж уже вниз снесли. И лицо накрыли. И доктор тогда…

– Доктор ошибся! – тётка рубанула ладонью по воздуху так резко, что Матрёнка вздрогнула. – Всё. Больше я этого слышать не хочу. И по дому не болтай, поняла?

Девушка насупилась, но по упрямо поджатым губам было ясно: сомнения никуда не делись.

А я смотрела на чашку. Над бульоном ещё поднимался пар, пахло жиром, перцем, варёной курицей – совершенно обыкновенной едой, и именно от этой обыкновенности мне вдруг стало не по себе. Слишком настоящий запах. Слишком настоящий голод, от которого сводило пустой желудок. Если это всё-таки бред, то чертовски убедительный.

– Ступай уж, – Ираида Степановна устало повела рукой в сторону двери, а потом, смягчившись, добавила: – И смотри мне, Матрёна, не болтай попусту. Не хватало ещё, чтобы к вечеру весь город толковал про восставшую покойницу.

– Да поняла я, – проворчала Матрёнка, но спорить не решилась и быстро юркнула за дверь.

Тишина после неё показалась почти благородной.

Ираида Степановна придвинула к себе поднос, взяла чашку обеими руками и осторожно подула на бульон.

– Ну-ка, попробуй хоть немного. Только не торопись.

Я сделала первый глоток и едва удержалась, чтобы не выпить сразу половину чашки. Бульон оказался жирноватым, соли Фёкла явно не пожалела, зато он был горячий – почти обжигающий, и это тепло оказалось сейчас важнее любого вкуса. Оно медленно прокатилось по пересохшему горлу, добралось до желудка, и тело откликнулось так жадно, что пальцы сами крепче обхватили чашку.

Ещё глоток, потом ещё один. Кажется, я только сейчас поняла, насколько была голодна. Вернее, насколько голодна была Ольга: это тело давно не получало нормальной еды и сейчас принимало самый обычный куриный бульон почти как лекарство.

– Хорошо, – сказала я.

– Ещё бы. С утра только воду да ложку киселя в тебя и удалось влить. Я уж боялась, не пойдёшь ли ты следом за матушкой.

Я аккуратно поставила чашку на поднос.

– А… моя работа? – спросила я, рискуя снова, но уже осторожнее. – В гимназии… знают?

– Разумеется, знают. Я сама посылала. И из попечительского совета справлялись. Господи, да как же не знать, когда три недели без памяти лежишь.

Из попечительского совета… гимназии. Учительница словесности.

Я медленно кивнула. И тут меня накрыла ещё одна мысль, неприятная, как ледяная вода за ворот. Я не смогу её заменить. Совсем. Я не могу просто надеть её платье и выйти в класс. Меня там раскусят на раз-два.

Похоже, мысль отразилась у меня на лице, потому что Ираида Степановна тут же встревожилась.

– Что опять? Голова?

– Нет… – Я заставила себя выпить ещё бульона. – Просто всё кажется… очень далёким.

– И будет казаться, покуда силы не вернутся, – сказала она. – Ты только не рвись раньше времени. Доктор запретил. Да и в гимназии ведь люди, не звери. Поймут. Отдохнёшь.

Отдохну… Замечательно!

Я кивнула, а сама думала совсем о другом. О том, что у меня, кажется, нет ни одной точки опоры, кроме способности молчать, слушать и запоминать.

После еды меня снова разморило. Тело было неблагодарное, утомлённое, оно постоянно напоминало, что сознание – ещё не хозяин, а только временный квартирант.

Ираида Степановна помогла мне лечь, поправила одеяло и уже собиралась отойти, когда я, сама не зная зачем, поймала её за руку.

– Тётушка.

Она сразу наклонилась.

– Что, душа моя?

Я хотела спросить: это сон? Я умерла? Как давно вы знаете эту девушку? Что у неё за лицо? Есть ли в доме зеркало? Как не сойти с ума, если от твоей жизни осталась только память, а всё остальное принадлежит мёртвой учительнице?

Но вместо этого услышала собственный голос:

– Вы… правда рады, что я жива?

Вопрос был такой детский и такой нелепый, что мне самой стало стыдно. Но Ираида Степановна вдруг села обратно на стул и очень медленно, очень бережно накрыла мою руку обеими своими ладонями.

– Оленька, – сказала она. – У меня ведь никого, считай, и нет, кроме тебя да Лёшеньки.

Всего одна фраза. Ничего особенно красивого. Никаких громких признаний. Наверное, поэтому она так сильно и взяла за душу.

Я закрыла глаза. Потому что, если бы посмотрела на неё в ту минуту, могла бы не выдержать. А мне нельзя было ни расплакаться, ни признаться, ни сорваться. Мне вообще теперь, кажется, много чего было нельзя.

Когда открыла глаза снова, в комнате было тихо. Ираида Степановна сидела рядом с вязаньем в руках, но не вязала – просто держала спицы, иногда поглядывая на меня поверх очков. Где-то за стеной тихо стучала посуда. На дворе лаяла собака.

Дом жил своей обычной жизнью, будто ничего невозможного не произошло.

Повернула голову к умывальному столику. Там, над раковиной, на полке, находилось маленькое овальное зеркало в потемневшей раме.

Я смотрела на него, наверное, слишком долго, потому что тётка проследила мой взгляд.

– Причесаться хочешь? – спросила она. – Не надо пока, после. Матрёнка потом поможет.

– Нет, – быстро сказала я. – Просто…

Но она уже встала, взяла зеркало и, подойдя, протянула мне.

– На, если хочешь. Только не пугайся, после болезни ты очень осунулась.

Если бы дело было только в этом…

Я взяла зеркало обеими руками и несколько секунд просто держала его, не решаясь поднять. У меня было странное ощущение, будто за этой тонкой стеклянной поверхностью находится не отражение, а приговор. Потом я всё-таки поднесла его к лицу.

На меня смотрела молодая женщина. Нет, даже не женщина – девушка. Очень бледная, с большими серыми глазами, сейчас потемневшими от болезни и потрясения. Лицо вытянутое, тонкое, с мягкой линией подбородка. Русые с пеплом волосы сейчас спутаны и убраны небрежно. У виска прилипла тонкая прядь. Высокий лоб, прямой нос. Небольшой рот. Под глазами – тени. И в целом, если не знать, что смотришь в чужое лицо, можно было бы сказать: миловидная, воспитанная, немного строгая барышня из хорошей семьи.

Я смотрела – и не узнавала ни одной черты. Совсем. Не было ничего от меня прежней. Ни формы лица, ни взгляда. Даже выражение в зеркале было каким-то чужим – не потому, что оно принадлежало Ольге, а потому, что ни единой частью не напоминало меня прежнюю.

У меня задрожали руки, и я опустила зеркало на колени.

– Ольга? – встревоженно позвала тётка.

– Всё хорошо, – сказала я и сама услышала, как неправдоподобно это звучит.

Но больше ничего не добавила. Потому что совершенно ясно поняла: прежняя Ирина Миронова, одна из лучших судмедэкспертов Москвы, с её привычками, морщинкой у губ, шрамом на ладони, собственной квартирой, матерью, лабораторией, делом Карташова и недопитым кофе в бумажном стакане, исчезла.

А вместо неё сейчас имеется только Ольга Алексеевна Васильчикова. И если я хочу выжить, мне нужно как можно быстрее научиться ею быть.

А ещё мать… оставшаяся там. Как она теперь? Как переживёт произошедшее?

Сердце болезненно сжалось, но… я старательно гнала от себя эти мысли.