Глава 11

Утро началось как обычно. Мы сидели за столом. Матрёнка разливала чай, стараясь не звякать чашками, Феня поставила перед нами тарелку оладий, от которых аппетитно пахло, а Ираида Степановна уже в который раз повторила, что после завтрака непременно сходит к Капитолине Петровне. После приёма она почти не спала: всё боялась, что шум, гости и переживания окончательно доконают больную. Я же решила, что, вероятно, пойду вместе с ней: после вчерашнего мне самой хотелось удостовериться в том, что старушке не стало хуже.

Я как раз потянулась за чашкой, когда во дворе застучали быстрые шаги. Потом в дверь заколотили – не постучали, а именно сильно ударили несколько раз подряд, так что Феня замерла с тарелкой в руках, а снаружи донёсся сорванный женский голос:

– Ираида Степановна! Матушка! Скорее! Христа ради!

Буквально через секунду после того, как Матрётка вышла в сени, в комнату влетела служанка Киснемских – та самая, что открывала нам дверь в первый визит. Платок съехал почти на затылок, щёки серые, на висках прилипли мокрые пряди. Она торопливо хватала ртом воздух после бега, и от одного её вида Феня нервно перекрестилась.

– Что случилось? – спросила тётушка, резко поднимаясь.

– Барыня… Евгения Ивановна… – служанка прижала ладонь к груди, но дыхание никак не выравнивалось, – лежат… не встают… а Марфа как увидела – так заорала…, и Татьяна Анатольевна за доктором велели посылать… а вас, матушка, уже Капитолина Петровна спрашивали, ещё с ночи…

Слова сыпались вперемешку, половину она проглатывала, другую повторяла, но главное было понятно – что-то случилось с Евгенией.

– Тётушка, я с вами, – заявила безапелляционно, поставив чашку на блюдце.

– Нет, – почти автоматически возразила она.

– Да, – твёрдо произнесла я в ответ.

Она смотрела на меня несколько секунд. Видимо, что-то увидела в лице, потому что возражение так и осталось невысказанным.

До дома Киснемских мы шли быстрее, чем следовало при моём недавнем состоянии. Ираида Степановна едва поспевала, я пару раз поскользнулась в грязи, но служанка неслась впереди, оглядываясь, задыхаясь, повторяя обрывками: «не дышит», «дверь не заперта была», «Марфа с кофием вошла», «а барышня Татьяна так и побелели», «говорят, сердечный удар».

Дом Киснемских был не похож на себя. Вчера – свечи, голоса, чай, шелест платьев. Сегодня во дворе топтались двое слуг, рыжая собака надрывалась у крыльца, с кухни доносился плач, а в передней пахло кофе, духами и чем-то сгоревшим.

Нас провели почему-то не к Капитолине Петровне, а в комнату, что, вероятно, отвели Евгении Ивановне – лучшие гостевые покои. У двери толпились женщины из прислуги: одна плакала в фартук, другая шептала молитву, третья только смотрела внутрь широко раскрытыми глазами. Татьяна стояла у окна, белая как полотно, но совершенно спокойная. В руках у неё был платок, который она сжимала так сильно, что пальцы побелели. Увидев нас, она очень ровно произнесла:

– Слава богу, вы пришли. Матери стало плохо сердцем. Бабушке пока ничего не сообщили.

– Неужели сердце?.. – Ираида Степановна будто осела.

Татьяна кивнула, а я автоматически шагнула мимо тётушки вовнутрь. Комната была большая и светлая. Чемоданы стояли распахнутыми у стены, из одного торчала кружевная ткань, рядом валялась лента. Шляпная коробка оставалась открытой, дорожный плащ был брошен на кресло, возле зеркала теснились флаконы, щётки, заколки, поверх которых валялись перчатки. Всё это говорило о том, что в комнате почти не убирали. Видимо, Евгения не любила, когда незнакомые люди заходят на её территорию. Говорят, служители Мельпомены довольно мнительны в этом отношении. Театр – тот ещё гадючник.

Ну и в центре этого хаоса, на широкой кровати, находилась Евгения Ивановна Киснемская. Явно мёртвая. Я поняла это сразу. Она лежала на спине, чуть повернув голову набок. На ней была ночная рубашка и тёмный капот, накинутый наспех, будто она либо вставала, либо только собиралась лечь. Одна рука свесилась с постели. На столике рядком стояли чашка, маленький кофейник, бокал с водой и недопитый стакан какого-то тёмного настоя. На ковре валялся платок.

Подошла ближе. Тётушка что-то говорила за спиной – кажется, просила не смотреть, звала меня, крестилась. Татьяна стояла молча. Служанки всхлипывали. Всё это было уже где-то далеко. Я же видела только лицо мёртвой женщины. Не синее и не обезображенное. Какое-то слишком спокойное для внезапной смерти от сердечного удара. Можно даже сказать, сохранившее красоту. Только вот на губах – странная сухость... Да и у углов рта – едва заметное напряжение. Кожа бледная, но всё это мало похоже на ВСС[1]. Так что я для надёжности осмотрела мочки ушей и ногти. И главное – нечто в выражении её лица, неуловимое, скребло по струнам моей души.

Я наклонилась ниже, к самым губам.

– Ольга! – в голосе тётушки прорезался настоящий испуг. – Не надо!

Но я не послушала и… ощутила запах. Слабый, почти перебитый духами, кофе и свежим воздухом из приоткрытого окна. Он был не очевидный, но всё же какой-то… неправильный.

Взглянула на чашку, потом на кофейник, потом на воду. В груди что-то неприятно сжалось. Это не естественная смерть, но что я могу доказать?

Потом выпрямилась и не оборачиваясь выдохнула:

– Татьяна Анатольевна, пошлите человека в полицию. Сейчас же. А также попросите всех выйти из комнаты, и никому не позволяйте здесь ничего трогать.

Наступила такая резкая тишина, что с улицы стало слышно ржание лошади.

– Что? – почти шёпотом переспросила Татьяна.

Я повернулась. Лицо у неё было бледное, но красивое, без единой лишней морщинки. А вот глаза – впервые с нашей встречи в них проявлялись какие-то чувства.

– Это не сердце, – сказала я. – Здесь что-то другое.

– Тогда следует накрыть… – Татьяна потянулась к покрывалу.

– Здесь ничего нельзя трогать, – повторила я уже жёстче, вставая между нею и постелью, – даже покрывало.

– Но на каком основании? – возмутилась Татьяна.

– На том, – я посмотрела прямо ей в глаза, – что если это не естественная смерть, то здесь могут быть важны мелочи.

– А вы, стало быть, умеете отличать естественную смерть от неестественной? – спросила она весьма раздражённым тоном.

– Возможно, – ответила я, стараясь сохранять серьёзность.

Ираида Степановна всё ещё стояла у двери, прижав ладони к груди. По лицу было видно: половины происходящего она не понимает, а вторая половина пугает её ещё сильнее. Для неё смерть Евгении Ивановны была чем-то нереальным. Но, встретив мой настойчивый взгляд, тётушка постаралась взять себя в руки и помочь мне.

– Вы уже послали за Платоном Аристарховичем? – спросила она служанку, которая всё ещё мялась у стены. – И… и за полицией отправьте человека, раз Оленька говорит, что надо.

– Пошлите, от моего имени, – тут же гордо вклинилась Татьяна.

Ну хоть что-то. Я ведь не оспариваю её право распоряжаться в этом доме. Но, видимо, «поучения» от учительницы, что по возрасту недалеко от неё ушла, были для неё нестерпимы.

Я склонилась над прикроватным столиком. Тут, помимо чашки и кофейника, стояла маленькая стеклянная бутылочка с какой-то настойкой. Рядом – ложка. Вода в бокале (судя по виду) была не тронута. Зато чашка с кофе – думаю, это он, судя по запаху – отпита примерно на треть. Я не касалась ничего руками, но внимательно осмотрела всё. Скомканную салфетку. Подтёк на блюдце. Каплю тёмной жидкости на кружеве ночной сорочки.

– Во сколько её нашли? – спросила не оборачиваясь.

– Рано утром, – ответила Татьяна. – Марфа как обычно принесла кофе. Мама не отзывалась.

– Дверь была заперта?

– Нет.

– Окно?

– Приоткрыто.

– Ночью Евгения Ивановна жаловалась на что-нибудь? Боль, слабость, тошноту?

Татьяна чуть помедлила с ответом:

– Только на усталость. После гостей... но ничего более.

Я выпрямилась.

– Вы заходили к ней после приёма?

– Разумеется... после ухода гостей.

«Разумеется» прозвучало слишком неправдоподобно. Но сейчас мне было как-то не до её интонаций и странных отношений с матерью. В этот момент из коридора донёсся шум.

Первым в комнату вошёл доктор Бырдин, почти сразу за ним – четверо мужчин. Первые двое – судя по форме, что я уже видела на улице, – городовые. За их спинами возвышался явно унтер-офицер. Выправка и солдатский Георгий говорили об этом лучше всяких слов. А вот умопомрачительные усы и отличная от городовых форма – что он явно выше их по званию. Стало быть, это околоточный надзиратель, если я ничего не путаю в истории полиции.

Четвёртый, самый солидный мужчина, оглядел всех нас и, выбрав для разговора тётушку, представился ей полицейским приставом. Ему было лет сорок, среднего роста, сухощавый, со строгим лицом и аккуратно подстриженными тёмными усами. Серые глаза смотрели очень внимательно и изучающе. Такой человек явно многое подмечает.

Платон Аристархович взглянул на меня, стоящую у кровати, и угрожающе пошевелил бакенбардами.

– Так-с, – произнёс он, кашлянув. – Всем лишним следует выйти.

– Я останусь, – сказала Татьяна.

– Я тоже, – одновременно добавили мы с тётушкой.

Бырдин дёрнул щекой. По опыту он знал, что спорить с нервными женщинами не стоит. Так что только тяжело вздохнул, пока городовые выпроваживали служанок.

– Тогда хоть не мешайте, – буркнул доктор и подошёл к кровати.

Я немного отступила, освобождая место, но не настолько далеко, чтобы терять обзор.

Платон Аристархович быстро осмотрел лицо, шею, оттянул веки, потрогал пульс, приподнял руку, отпустил. Потом понюхал чашку и едва заметно нахмурился.

Пристав наблюдал за ним молча.

– Что скажете, доктор? – спросил он наконец.

Бырдин выпрямился и ответил не сразу. Это уже было для меня сигналом. Видимо, он тоже не считал этот случай простым.

– Скажу, что женщина мертва, – произнёс он медленно. – Но с определением причины я бы не спешил.

Пристав, узнав у тётушки, кто именно является тут «хозяйкой», и переговорив с Татьяной, перевёл взгляд на меня.

– А вы кто такая, сударыня? – спросил он, буравя меня недовольным взглядом.

Это прозвучало невежливо. Но…

– Ольга Алексеевна Васильчикова, – ответила я, слегка склонив голову. – Пришла с Ираидой Степановной Осиповой навестить Капитолину Петровну.

– И чем же объясняется ваше распоряжение ничего не трогать?

Я прекрасно понимала опасность вопроса, заданного, кстати, весьма равнодушным тоном. Слишком большая осведомлённость молодой учительницы о мёртвых телах могла вызвать вполне заслуженное служебное любопытство. И всё же отступать было поздно.

– Тем, что мне показалось, будто смерть могла наступить не вполне естественно, – ответила со вздохом. – А в подобных случаях лучше сохранить всё как было.

– «Показалось» – прищурился пристав, – весьма шаткое основание.

– Шаткое, – согласилась я. – Но весьма полезное.

Он явно собирался продолжить расспросы, но в этот момент в коридоре снова зазвучали шаги.

В комнату вошёл ещё один персонаж. Явно врач, если судить по небольшому саквояжу, что чаще всего почему-то носили именно медики в это время (у Бырдина был такой же). Лет пятидесяти с небольшим, полный, чисто выбритый, с большими руками и выражением лица, заранее предупреждающим окружающих, что его мнение стоит дорого уже потому, что оно его. На нём был тёмный сюртук отличного сукна и безукоризненно повязанный галстук. С первого взгляда было ясно: человек привык иметь дело не столько с мёртвыми, сколько с бумагами, и в обеих этих областях считает себя неоспоримым.

– Савелий Петрович Барсов, – вполголоса пояснил Бырдин в ответ на мой недоумённый взгляд.

Барсов кивнул приставу, ещё более коротко – Бырдину, мельком оглядел всех присутствующих и сразу направился к кровати. Он работал профессионально, спору нет. Движения точные, опыт чувствовался. Но именно в таких людях особенно опасна самоуверенность: если они с первого взгляда выбрали одну версию, остальные для них превращаются в назойливый шум.

Барсов осмотрел лицо, руки, веки, понюхал чашку, поднял бутылочку с настойкой, поставил обратно. Потом раздвинул ворот сорочки у горла, посмотрел кожу. Даже вытащил огромный градусник (не менее пятнадцати сантиметров в длину) и принялся измерять температуру тела. Всё это – молча, неторопливо, под пристальными взглядами окружающих.

Наконец он выпрямился.

– По первому впечатлению, – сказал он, стряхивая воображаемую пыль с пальцев, – смерть могла последовать от сердечного припадка, вызванного волнением, переутомлением и, возможно, общим нервным истощением – вполне достаточная совокупность причин.

Я почувствовала, как у меня ком собирается в горле. Сердечный припадок? Серьёзно?

– Позвольте… – произнесла я прежде, чем успела себя остановить.

В комнате сразу стало тихо. Барсов повернулся ко мне. Медленно, с недоумением и раздражением.

– Что именно вам угодно позволить? – произнёс он недовольно.

– Усомниться, – ответила я, стараясь успокоиться.

Тётушка тихо произнесла мое имя, пытаясь представить местному «светилу». Платон Аристархович кашлянул. Пристав, напротив, заинтересовался. Татьяна же стояла у окна неподвижно, только сжимала в руках платок ещё сильнее.

Барсов посмотрел на меня, как хороший учитель на плохую ученицу.

– Усомниться в чём?

– В естественности этой смерти, – взяла я себя в руки.

– Вот как… – с усмешкой протянул Барсов.

– Да, – мне его мимика стала неприятна.

– И на каком же основании? – спросил он, явно уже решив, что развлекается.

Я сделала полшага вперёд.

– На том, что поза покойной не соответствует смерти от нехватки воздуха, – сказала я. – На том, что лицо не имеет синюшного оттенка. Да и других наружных признаков, присущих подобному, не наблюдается.

Барсов выслушал меня с выражением вежливого изумления.

– Сударыня, – произнёс он мягко, почти ласково, и от этого мне захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжёлым. – Позвольте осведомиться: вы по образованию кто?

– Учительница… – пересилив себя, проговорила я.

– Вот именно.

Видимо, он считал, что на этом разговор исчерпан, но я не заткнулась.

– Учительница, – согласилась я. – Однако зрение и здравый смысл пока не принадлежат исключительно медикам.

Пристав едва заметно дёрнул усом. То ли скрывал улыбку, то ли просто проверял, крепко ли тот сидит. Барсов же посмотрел уже без всякого веселья.

– Здравый смысл, сударыня, как раз велит не делать выводов о причинах смерти прежде вскрытия, особенно человеку, не обученному предмету.

– Я не делаю вывода. Я говорю, что здесь есть основания для сомнения.

– А я говорю, что ваше сомнение – плод впечатлительности.

– Впечатлительность не расслабляет трупу мышцы лица…

– Вы измеряли ей тонус?

– Нет, но я же вижу...

– Вот именно – видите, – перебил он. – А видеть – ещё не значит знать. Дамы вообще склонны приписывать трагедию всякому событию. Особенно если накануне в доме был шумный вечер.

Я услышала, как тётушка тихо втянула воздух. Он оскорбил не только меня, а сразу весь женский пол, что в некотором смысле раскрывало его «картину мира».

– А мужчины, – заявила я, не стерпев, – склонны приписывать впечатлительности всё, чего не хотят замечать.

Это было уже слишком. Платон Аристархович прикрыл глаза. Пристав шагнул вперёд.

– Довольно, – сказал он негромко, но с нажимом. – Савелий Петрович делает своё дело. Сударыня, вы же здесь вообще частным образом.

Барсов же, кажется, окончательно утвердился в собственной правоте.

– Осмотр тела надлежит продолжить без публики, – заявил он. – А барышне, полагаю, полезнее выпить воды и не читать французских романов.

Вот тут я действительно едва не потеряла над собой контроль.

Не потому, что он был груб. А потому, что он был слишком самодоволен.

Но тут тётушка крепко взяла меня под локоть. Это было сделано так твёрдо, что я послушалась.

– Пойдём, – сказала она шёпотом и повела из комнаты. – Сейчас не время.

Сейчас? Мне хотелось переспросить: а когда, интересно, бывает время спорить о смерти, если не в присутствии патологоанатома? Но я последовала за ней.

----

[1] Внезапная сердечная смерть (ВСС) – это естественная ненасильственная смерть от проблем с сердцем.