Глава 12

В коридоре оказалось прохладнее, чем в спальне Евгении Ивановны. Откуда-то тянуло сквозняком, но я всё ещё чувствовала злость после разговора с Барсовым, поэтому холод даже пришёлся кстати.

– Ты сошла с ума, – прошептала тётушка, едва мы отошли на несколько шагов.

– Нет. Я права! – тут же ответила возмущённо.

– Даже если права, нельзя же так…

– Почему? Потому что он мужчина?

– Потому что мы в чужом доме… тут покойница… полиция, а ты… учительница…

Она осеклась, я тоже замолчала. Договаривать не требовалось. Не врач, не судебный медик… всего лишь… учительница словесности.

Я выдернула руку из тётушкиных пальцев чуть резче, чем следовало, и глубоко вдохнула.

– Где Татьяна? – спросила, стараясь унять нахлынувшее раздражение.

– Что? – растерянно моргнула Ираида Степановна.

– Мне нужно узнать, кто приносил Евгении питьё ночью и кто видел её последней.

– Ольга…

Но я уже не слушала.

В ярости есть замечательное свойство: она придаёт телу сил больше, чем все укрепляющие бульоны тётушки и наставления Бырдина. Так что я стремительно пошла по коридору.

Первой попалась Марфа – та самая служанка, что утром нашла Евгению. Она стояла у буфетной, прижимая к груди пустой поднос, и вид у неё был до сих пор ошеломлённый.

– Марфа, – негромко окликнула я, а она дёрнулась так, что край подноса стукнул о стену.

– Сударыня…

– Это вы нашли Евгению Ивановну?

– Я, – прошептала женщина и перекрестилась.

– Во сколько?

– Да уж к восьми, должно быть. Кофий понесла, как велено.

– Кто велел?

– Ещё с вечера распоряжение было. Барышня приказали.

– Какая барышня?

– Так… Татьяна Анатольевна… – служанка заморгала.

– А ночью что-нибудь слышали? Голоса, шаги?

– Ничего я не слышала, сударыня. Мы в людской спим.

– Кто ночует ближе всех к комнате Евгении Ивановны?

– Дарья, горничная.

– Где она?

– Там, наверху… нет, в кладовой… нет, я сейчас… – она уже готова была броситься бежать и разыскивать, но я придержала её.

– Марфа. Когда вы вошли утром – как именно всё было? Вспоминайте очень внимательно.

Женщина судорожно сглотнула, на шее у неё дёрнулась жилка:

– Я, значится, постучала. Ответу нет. Ну, думаю, почивают ещё. Вошла тихонько, кофейник поставила… а потом вижу – лежат как-то странно. Я сперва решила, спят. А рука-то вниз свесилась… и лицо… – Она судорожно втянула воздух. – Тут я и закричала.

– Чашка уже стояла на столике?

– Стояла.

– В ней что-нибудь было?

– Было. Отпито немного.

Значит, принесённый утром кофе был не первым…

– Вы и ту чашку приносили?

– Нет, сударыня. Этот, верно, с ночи остался.

– Кто мог принести кофе или другое питьё ночью?

– Да кто угодно… Дарья могла, Митревна. Может, сами барышни.

Именно этого я и опасалась. Большой дом, прислуга, поздний приём, приезжая хозяйка со своими привычками – кто носил воду, кто лекарства, кто убирал посуду, потом попробуй восстанови.

Марфу я отпустила и почти сразу столкнулась с пожилой сухощавой женщиной в тёмном платье. Судя по тому, как она держалась и как остальные служанки уступали ей дорогу, это и была Митревна – старшая среди женской прислуги.

– Сударыня, не до ваших разговоров сейчас, – заметила она, завидев меня. – У нас и так у всех голова кругом.

– У меня тоже, – ответила, стараясь унять раздражение. – Именно поэтому и спрашиваю.

– А вы кто ж такая, чтобы расспрашивать? – прищурилась она.

Хороший вопрос. Сегодня мне его задавали уже не впервые.

– Митревна, я считаю, что смерть Евгении Ивановны может оказаться не такой простой, как все решили, – отрезала я. – И, если ошибаюсь, мои вопросы никому не повредят. А если нет – могут сэкономить время и помочь в дознании.

Это, кажется, подействовало. Старуха помолчала, потом сказала уже тише:

– Спрашивайте.

– Кто подавал питьё Евгении Ивановне после приёма?

– Я носила воду. Дарья – шоколад.

– Шоколад? – невольно вскинула я глаза.

– Старшая барышня на ночь попросили.

– Когда? – я аж почувствовала небольшой зуд внутри.

– Уже после гостей. Часов в одиннадцать, а может, и позже. Гости разошлись, они ещё наверху с кем-то говорили, потом позвонили.

– С кем разговаривали?

– А я почём знаю? – пожала плечом Митревна. – Слышно было только барышню. Голос сердитый.

– После этого кто-нибудь к ней заходил?

– Татьяна Анатольевна вроде заходили.

– Надолго?

– Нет. Скоро вышли.

– Как выглядела Татьяна Анатольевна?

– В каком смысле? – удивлённо приподняла брови Митревна.

– Плакала? Сердилась? Была расстроена? – спокойно уточнила я.

Митревна посмотрела на меня уже с откровенным недовольством, но всё-таки задумалась.

– Спокойная была, – сказала она, натужно вздохнув.

Я успела только кивнуть, когда за спиной раздался мужской голос:

– Сударыня, вы здесь, похоже, решили чувствовать себя совершенно как дома.

Я обернулась. У двери стоял пристав. Руки сцеплены за спиной, лицо всё такое же суховатое и собранное. Только в серых глазах теперь было уже не одно раздражение. Он наблюдал.

– Простите, – я чуть склонила голову. – Дурная привычка задавать вопросы…

– И плохо совместимая с положением гостьи в доме. – Он чуть помедлил и продолжил: – Напомните ваше имя…

– Ольга Алексеевна Васильчикова.

– Дмитрий Сергеевич Руднев, полицейский пристав, – он обозначил короткий поклон. – И, Ольга Алексеевна, позволю себе совет: оставьте расспросы тем, кому они положены по службе.

– С удовольствием. Как только буду уверена, что смерть не спишут на сердце до того, как толком разберутся.

– Вы весьма дерзки… – Руднев посмотрел на меня внимательнее.

– Я наблюдательна…

– Это не одно и то же.

– Иногда очень даже...

За его плечом мелькнул городовой. Пристав отвлёкся, коротко велел кому-то никого не выпускать через чёрный ход без разрешения, потом снова повернулся ко мне.

– Хорошо. Допустим. Что именно вас так беспокоит? – устало осведомился он.

Вот теперь следовало выбирать слова особенно осторожно. Он мог действительно заинтересоваться, а мог просто выяснять, откуда учительница набралась странных знаний.

– Покойная вчера была достаточно здорова, чтобы принимать гостей, – начала я, уж известная певица бы больной не отправилась в дорогу. – Ночью она с кем-то ссорилась или, по крайней мере, говорила очень раздражённо. Позднее ей приносили воду и горячий шоколад, а утром возле постели обнаружилась ещё одна чашка с напитком. Что-то слишком много людей приносили ей питьё.

– И только?

– Для начала вполне.

Руднев немного помолчал, разглядывая меня так, будто решал, смеяться или запоминать.

– Вы понимаете, что такими разговорами можете нажить себе неприятности?

– А если это всё-таки отравление, лучше сделать вид, что ничего не заметила? – спросила устало.

И очень хотела добавить, что представление о неприятностях у нас с ним, вероятно, несколько различается: я, например, уже просыпалась в подклете тряпкой на лице, и после этого стала относиться к общественному неодобрению значительно проще.

Руднев молчал несколько секунд, потом негромко сказал:

– Ступайте к вашей тётушке, и больше ни с кем не беседуйте без моего разрешения.

– Это приказ? – хмыкнула я.

– Считайте добрым советом. Но если вам так легче, то распоряжением. – Уголок его рта едва заметно шевельнулся.

Я уже собиралась уйти, когда заметила в дальнем конце коридора Татьяну. Она стояла возле поворота к чёрной лестнице и смотрела прямо на нас. Когда наши глаза встретились, Татьяна не отвернулась. Лицо её по-прежнему было белым, но теперь уже не бесстрастным. Тут явно читались боль и отчаяние. Потом она глубоко вздохнула и исчезла за поворотом.

Я пошла к тётушке. Ираида Степановна сидела в малой гостиной, прижав платок к губам. К тому времени она уже успела выяснить, что Капитолине Петровне о смерти дочери пока ничего не сообщили. Видимо, все одинаково боялись, что эта новость окажется для старухи последней.

– Где ты пропадала? – спросила она, когда я вошла.

– Разговаривала с теми, кто что-нибудь видел.

– Тебе нельзя так вести себя в чужом доме.

– Мне много чего нельзя, тётушка. Но я... не отчаиваюсь.

Она посмотрела на меня устало и вдруг спросила:

– Ты правда уверена?

– В чём именно?

– Что Евгения умерла не от сердца.

– Уверена… – слегка кивнула я, – а насколько я права, можно будет говорить только после нормального исследования тела и того, что она пила.

– Господи, что ты говоришь… – пробормотала она и взяла меня за руку, а я почувствовала, что пальцы у неё холодные. – Ольга… если ты ошибаешься, тебя сочтут сумасбродкой. А если не ошибаешься…

– То кто-то вчера в этом доме спокойно отравил человека.

Мы замолчали. Из соседней комнаты доносились мужские голоса, шаги, короткие распоряжения. По коридору то и дело проходили городовые, прислуга шепталась возле лестницы, хлопали двери. Дом, ещё вчера наполненный гостями, теперь жил другой жизнью. Следствием.

И всё же больше всего меня тревожил даже не человек, который мог стоять за смертью Евгении. Сначала предстояло заставить окружающих признать, что вообще есть что расследовать. Удобная версия – штука живучая. Особенно когда на её стороне мужчина с чинами.

Мы почти собрались уходить, когда в передней я заметила Дарью. Девушка стояла у шкафа для верхней одежды, отвернувшись к стене и прижав к лицу передник. Плечи мелко вздрагивали. Я бы, возможно, прошла мимо, если бы не одно обстоятельство: это была именно та Дарья, о которой говорила Митревна: горничная, носившая Евгении ночью шоколад. Кроме того, если я правильно поняла слуг, именно она обычно прислуживала Татьяне.

Я остановилась. Тётушка уже натягивала перчатки и хотела было звать меня к полицейскому экипажу, на котором нам предложили добраться до нашей улицы, но, заметив мой взгляд, тихо вздохнула. Она уже начала понимать: если во мне просыпается любопытство, то остановить его можно разве что ударом по голове. И то не всегда.

– Только недолго, – пробормотала она.

– Дарья, – тихо позвала я.

Девушка вздрогнула, резко отняла передник от лица и обернулась. Глаза у неё были красные, нос тоже, на щеках блестели мокрые дорожки, которые она тут же принялась торопливо вытирать ладонью.

– Сударыня… простите, сударыня…

– За что ты просишь прощения? – спросила я мягче, чем собиралась.

– За всё, наверное, – судорожно вдохнула Дарья. – Тут теперь и не разберёшь.

В её голосе было не только горе. Ещё усталость, страх и нервное внутреннее напряжение.

– Ты давно здесь служишь? – спросила я, подойдя ближе.

– Пятый год пошёл, сударыня, меня сразу наняли, как вернулись, значится.

– То есть Татьяну Анатольевну ты знаешь хорошо.

– Как не знать, – опустила глаза Дарья. – Они при мне и приехали.

– А Евгению Ивановну раньше видела?

Вот тут девушка на мгновение запнулась.

– Нет. Только теперь. Она сюда при мне ни разу не приезжала.

Я переглянулась с тётушкой. Стало быть, за несколько лет – ни одного визита.

– Дарья, – проникновенно произнесла я, – скажи мне одну вещь. Татьяна Анатольевна как отзывалась о матери?

Она посмотрела сперва на меня, потом на Ираиду Степановну. Видимо, решала, не выйдет ли ей боком подобная откровенность.

Тётушка тихо вмешалась:

– Говори как есть. Мы не для сплетен спрашиваем.

Дарья нервно скомкала передник.

– Да что ж тут… все в доме знают, только вслух не говорят. Татьяна Анатольевна матушку раньше очень любили. Так любили – словами не скажешь. Они ведь с нею жили, пока маленькая были. Всё при театрах, при поездках, при артистах, при публике. Старшая барышня-то наша… – тут она осеклась и перекрестилась, – царствие ей небесное, она ж никогда простой не была. И голос, и наряды, и ухажёры, и театры, и всё это: блеск, шум, признание… Девочка при ней росла как в празднике.

Я слушала, и картина сама складывалась перед глазами: ярко освещённые закулисья, запах пудры, бархата и свечей, мать, окружённая аплодисментами и поклонниками, и маленькая девочка, которая, считает эту жизнь единственно возможной, потому что другой никогда не видел.

– А потом? – спросила я.

Дарья опустила голос ещё ниже.

– А потом Татьяну Анатольевну сюда прислали.

– По её желанию?

– Какое там желание... – горько усмехнулась девушка. – Они так плакали, что смотреть страшно было.

– Почему отправили?

– Никто толком не знал. В доме чего только не говорили. Будто Капитолина Петровна хотела внучку при себе иметь. Будто за границей слишком вольно жили. Будто вокруг Евгении Ивановны такие люди вертелись, что девице рядом находиться неприлично.

– И Татьяне эта жизнь нравилась? – уточнила я.

– Очень, – почти с отчаянием выдохнула Дарья. – Всё обожали – матушку, театр, переезды. А сюда приехали… – она замялась, подбирая слова, – будто их в сундук посадили да крышку захлопнули.

Я медленно кивнула.

– Ты говорила, что в доме ходили и другие слухи. Что ещё?

Дарья снова оглянулась по сторонам, словно из шкафа сейчас выйдет сама покойница и велит ей не распускать язык.

– Говорили… – начала она и зашептала так тихо, что мне пришлось наклониться, – Татьяна Анатольевна влюбились. Ещё там, за границей. В какого-то актёра или певца. Молодой был, красивый. Они, говорят, замуж хотели. А Евгения Ивановна как узнали – так и воспротивились, и очень скоро барышню сюда. Прямо спешно, будто пожар гасили.

Ираида Степановна тихо ахнула.

– Ты уверена?

– Про мужчину – нет, сударыня. Люди судачили. А вот что жизнь у неё отняли, сама говорила. Не раз. Я ещё тогда туточки новенькая была, всё боялась рядом попадаться, когда она сердится. Ходили по комнате и твердили: «У меня жизнь отняли». И всё – из важности, мол, из заботы... чтобы не вышло ничего… Видимо, того, что вышло из матери.

Вот это уже было по-настоящему интересно. Молодая женщина, выросшая в театральной среде, привыкшая к свободе, мужскому вниманию, к матери как к солнцу, вокруг которого всё вращается. И вдруг – Рязань, бабушка, тишина, правила, скованность… и… отнятая любовь.

– И она считала, что это сделала Капитолина Петровна? – спросила я.

– Так и думала, – подтвердила Дарья. – Что бабушка всё устроила. Что она и матушку настроила. Будто спасает и уберегает. А на деле – в тюрьму посадила. Бабушку почитала тюремщицей, а мать – судьёй несправедливым. Это их слова были, я сама слыхала, вначале-то постоянно бормотали.

– И долго это продолжалось? – спросила тётушка.

– Потом всё как-то устоялось, – Дарья пожала плечами. – Барышня, Татьяна Анатольевна, сделались тихие, рисовать начали, да всё больше молчали. Но доброты душевной в доме оттого не прибавилось. С бабушкой жили уважительно, да только холодно. А с матушкой… сами видели, от горькой обиды и видеть её не хотели. Считали, что её предали.

Я почувствовала, как тётушка посмотрела на меня. Конечно, после этого рассказа становилась понятна и холодность Татьяны с бабушкой, и её нежелание общаться с матерью.

Вот только оставалось непонятно, кто убил Евгению и главное зачем? При том, что все гости ушли и в доме осталась только семья и прислуга.

– Спасибо, – поблагодарила я горничную. – Ты очень помогла.

Дарья тут же всхлипнула снова, будто только и держалась на том, чтобы говорить по делу.

– Господи, сударыня… неужто и вправду отравили?

– Я такого не говорила, – строго посмотрела на неё.

– Но ведь… – растерянно произнесла Дарья, но я решила оставить вопрос без ответа.

Мы вышли из дома, когда время уже приближалось к обеду. У забора толпилось больше людей, чем утром, словно началась ярмарка.

Среди любопытных я заметила мужчину с записной книжкой. Он настойчиво пытался разговорить городового, одновременно изображая невинный интерес к здоровью Капитолины Петровны. Городовой отпихивался лениво, а значит, судя по всему, разговор уже состоялся и теперь оставалось только торговаться за подробности.

– Репортёр, – сказала тётушка, проследив за моим взглядом. – Из «Губернских ведомостей».

Я кивнула, подтверждая свою догадку, и мы пошли к экипажу.