Глава 13

Дома, устроившись после обеда с чашкой чая у окна, я задумалась над вопросом, который ещё недавно показался бы мне совершенно нелепым: как расположить к себе полицейского пристава, чтобы быть в курсе расследования. В прежней жизни подобной проблемы не существовало. С полицией я работала постоянно, следователи появлялись у меня в кабинете чаще некоторых коллег, ведь одним делом занимались. Никому не приходило в голову удивляться, отчего судмедэксперт интересуется покойником.

Здесь же я была молодой учительницей, которая успела поспорить с судебным врачом, устроить самостоятельный опрос прислуги, и тем самым едва не довести до истерики полдома.

Исходная позиция, мягко говоря, не блестящая.

К счастью, у маленьких городов имеется одно полезное качество: новости в них распространяются быстро. Уже на следующий день Платон Аристархович сообщил, что Руднев к следующему полудню снова собирается к Киснемским – повторно опрашивать слуг, осматривать комнату Евгении и разбираться с тем, что успело всплыть после первого суматошного утра.

– А вы откуда знаете? – я оторвалась от книги и подозрительно покосилась на доктора

Платон Аристархович, выкладывая на стол пакетики с лекарствами, оскорблённо поднял брови.

– Сударыня, Рязань город маленький, а я пока ещё не оглох. К тому же, меня самого могут пригласить на вскрытие. После вашего вчерашнего выступления Савелий Петрович, полагаю, захочет иметь побольше свидетелей при торжестве собственного диагноза.

– И вы рады в этом участвовать? – хмыкнула с раздражением.

– Рад? – Платон Аристархович шумно засопел и поправил пакетики так, чтобы они лежали ровно. – Я врач, а не дрессированная лошадь на ярмарке. Но ежели Барсов опять начнёт объяснять всё нервами, волнением и слабым женским сердцем, боюсь, мне придётся испортить ему настроение.

Я медленно поставила чашку. Вот это уже было интереснее.

– Значит, вы тоже не уверены, что смерть естественная? – спросила я.

Бырдин бросил на меня тяжёлый взгляд:

– Я лишь сказал, что не люблю поспешных заключений. Особенно когда они дурно пахнут.

На этом наш разговор завершился, потому что тётушка принесла чай. Она не одобряла, когда мы с доктором за столом обсуждали что-то непонятное. Ей казалось, что мы состоим в тайном обществе, куда её не пригласили.

Но… после этого разговора мне окончательно стало ясно, куда я отправлюсь завтра.

Ираида Степановна, разумеется, была против. Я, разумеется, объяснила, что собираюсь всего лишь прогуляться: доктор сам велел больше двигаться, майское солнце полезно для здоровья, а продолжительное сидение в доме, насколько мне известно, ещё никого не сделало крепче.

Тётушка молча смотрела, как я застёгиваю перчатки. В её взгляде читалось настолько ясное «мы обе знаем, куда ты идёшь и зачем», что продолжать спектакль стало даже немного стыдно.

У дома Киснемских дежурил всё тот же городовой, уже достигший, похоже, высшей степени служебного равнодушия. Он лениво посмотрел на меня, пристроившуюся возле дерева рядом с забором, усталым взглядом и отвернулся.

Ждать пришлось дольше, чем я рассчитывала. Наконец дверь распахнулась и на крыльцо быстрым шагом вышел Руднев, что-то бросил стоявшему возле двери городовому, натянул перчатку и направился к воротам. По напряжённой складке между бровей было видно, что утро выдалось не из приятных. Он сразу заметил меня, остановился и посмотрел с таким выражением… будто я ещё одно несчастье, свалившееся на его голову.

– Опять вы, – выдохнул раздражённо пристав.

– И вам добрый день, Дмитрий Сергеевич... – улыбнулась я самой любезной улыбкой, на какую была способна.

– В добрый день приличные барышни не устраивают засаду, – зыркнул он исподлобья.

– Я польщена. Значит, вы меня заметили. – Моя улыбка стала ещё шире.

– Не заметить вас трудно, – вздохнул мужчина. – Особенно когда вы прячетесь за деревом, которое раза в три уже вашей юбки.

Вот ведь зараза. Я кашлянула, будто именно этого и добивалась.

Руднев двинулся дальше, но я зашагала рядом и спросила:

– Дмитрий Сергеевич, вы же не рассчитываете сбежать, ничего мне не рассказав?

– Именно на это я и рассчитываю, – отозвался он устало.

– А если обижусь? – Я решила немного пофлиртовать и даже чуть склонила голову.

– О-о-о, я как-нибудь переживу и это испытание, – внезапно улыбнулся Руднев.

– Вы черствы… – разочарованно протянула я.

– Я полицейский пристав, – хмыкнул мужчина. – Сие входит в должностные обязанности.

Я всё-таки усмехнулась.

– Тогда хотя бы скажите, куда идёте, – пошла я на новый приступ.

Руднев остановился, сложил руки за спиной и посмотрел на меня сверху вниз с явным желанием послать подальше. Сдерживали его, видимо, только моральные принципы.

– Сударыня Васильчикова, – наконец сухо произнёс Руднев, – я, конечно, ценю вашу живость ума и ваши попытки вообразить себя… кем бы вы там себя ни воображали, но в помощи пока не нуждаюсь.

– Пока? Очень обнадёживающее слово… – Я даже постаралась выглядеть воодушевлённой.

– Не обольщайтесь. Не думаю, что когда-либо испытаю потребность в дамском варианте… Огюста Дюпена.

Я моргнула. Вот уж чего не ожидала – так это литературной колкости.

– И часто вы читаете французские романы? – изумилась я.

– Достаточно, чтобы отличать литературные упражнения от настоящего расследования.

– Дюпен, между прочим, не состоял в полиции и именно поэтому видел то, мимо чего они проходили.

– Стало быть, себе вы уже отвели роль великого сыщика, а мне – полиции, которая непременно должна опозориться? – поднял бровь Руднев.

– Пока вы довольно старательно придерживаетесь этих ролей.

Он фыркнул, и вот тут я заметила, что Руднев не просто терпит разговор – он ему нравится. Впрочем, не настолько, чтобы он согласился в этом признаться даже самому себе.

– Горячка, – пробормотал он, снова двигаясь вперёд, – удивительная вещь. Иные после неё теряют память, а вы, кажется, потеряли последние остатки скромности.

– Скромность у меня и раньше была слабым местом.

Я уже открыла рот, собираясь продолжить спор о сыщиках, как вдруг поймала себя на простой и довольно обидной мысли. Большей части литературных детективов, которыми я развлекалась в поездах и после ночных дежурств, ещё попросту не существовало: ни Холмса, ни Пуаро, ни мисс Марпл. Даже само представление о сыщике, каким его знала я, здесь ещё только собиралось народиться.

Мозг поспешно перебрал доступные варианты и выдал разве что инспектора Бакета у Диккенса, но размахивать им перед Рудневым как высшим достижением криминалистической мысли мне показалось совсем уж жалким.

Пристав заметил паузу и разумеется, понял по-своему.

– Вот именно, – удовлетворённо протянул он. – Поэтому ступайте домой, читайте приличные книги и оставьте полиции удовольствие расследовать дела без помощи доморощенных гениев.

– С удовольствием оставила бы. Но вы не производите впечатления человека, которого разумно надолго оставлять без присмотра.

– Вы сейчас со мной флиртуете или дерзите? – нахмурился мужчина.

– Пытаюсь спасти следствие от пагубной самоуверенности… – хмыкнула в ответ.

– Тогда вы явились не по адресу. Самоуверенность – это скорее по вашей части.

Он деловито обошёл меня, я же вновь спокойно пристроилась сбоку. Несколько шагов Руднев делал вид, что меня не существует.

– Сударыня, – наконец проговорил он, не поворачивая головы, – вы ведь понимаете, что я вполне могу велеть городовому отвести вас домой?

– А я могу закричать на всю улицу, что пристав препятствует поискам убийцы.

– И весь город решит, что вы начитались бульварных романов.

– Тогда… тогда… тогда я заплачу!

– Что? – Руднев даже сбился с шага.

– Громко. – Я уже сама едва удерживалась от смеха.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом устало потёр переносицу.

– Думаю… горожане решат, что я вас соблазнил и бросил. В таком случае поводом для сплетен буду уже я... Вы, кажется, прекрасно понимаете, насколько нечестными средствами пользуетесь.

– Вот видите, – произнесла с улыбкой. – Вы, наконец, начали признавать мои способности.

– Ни в малейшей степени, – печально заявил он мне в ответ, но уголок рта у него всё-таки дрогнул.

Мы шли довольно долго. Майский день выдался ясным и ветреным; солнце пригревало, но порывы холодного воздуха то и дело пробирались под шаль. Мимо тянулись телеги, прохожие обходили глубокие колеи, откуда-то издалека доносился звон колокола. Постепенно улицы начали меняться. Стало больше трактиров и постоялых дворов, возле которых стояли брички и коляски. Навстречу всё чаще попадались люди с чемоданами и узлами. Извозчики не лениво ждали клиентов, как в центре, а вертелись вдоль дороги, высматривая приезжих. Потом до меня донёсся знакомый запах – уголь. Дальше послышались свистки, крики, металлический звон, какой бывает только возле железной дороги.

– Вы идёте к вокзалу, – удивилась я.

– Блестяще, – отозвался Руднев. – Надеюсь, теперь вы удовлетворили любопытство?

– Только раздразнила...

– Я почему-то так и подумал.

– Кого встречаете? – деловито осведомилась я.

– Вас это не касается.

– Значит, кого-то важного…

Руднев ничего не ответил, но и этого оказалось вполне достаточно.

Вокзал появился впереди неожиданно – длинный, основательный, шумный. Несколько корпусов, соединённых между собой переходами, высокие окна, крытая часть платформы, толпа возле входа. Не столичный дворец, конечно, но для губернского города место выглядело почти отдельным миром. Здесь всё двигалось: крестьяне с корзинами, купцы, чиновники, военные, дамы с детьми, носильщики… В зале ожидания пахло угольным дымом, мокрой шерстью, табаком, дорожной пылью и… едой из буфета. Где-то плакал ребёнок, кто-то ругался из-за багажа, звякал колокольчик.

Я невольно замедлила шаг. В моём времени вокзалы были другими – светлыми, стеклянными, с электронными табло, с кофе в бумажных стаканах и раздражёнными людьми, которым всегда не хватает розеток. Но ощущение оказалось неожиданно знакомым: дорога и… ожидание. Чужие судьбы, пересекающиеся на несколько минут.

Руднев остановился у выхода на платформу.

– Всё, – сказал он. – Дальше вы со мной не идёте.

– Почему?

– Потому что я и без того совершил непростительную ошибку, позволяя вам идти рядом.

– Это не ошибка. Это капитуляция перед очевидным.

– Нет, сударыня. Это временная слабость в связи с утомлением.

– Тогда я тем более обязана подобное использовать.

Он посмотрел на меня долго и мрачно.

– Я встречаю важное лицо из столицы, – сказал он наконец. – И, если вы попытаетесь сейчас вмешаться, я, клянусь, велю первому же жандарму сопроводить вас домой.

– Во-первых, жандарма тут пока не видно. –Я машинально огляделась. – Во-вторых, откуда вы знаете, может, в моём лице вы найдёте незаменимого помощника?

Ответить он не успел. Сначала задрожали рельсы, потом раздался далёкий протяжный гудок. Люди на платформе зашевелились: кто-то подтянул ребёнка ближе, носильщики подняли багаж, дамы поправили шляпки. Вдалеке появился дым: тёмный, густой, клубящийся. Через несколько секунд из него проступил локомотив. Он приближался тяжело грохоча и выпуская пар, будто огромное чёрное животное, которое человек каким-то невероятным образом сумел приручить.

Я всегда любила поезда. Конечно, поезда в моё время были быстрее и куда удобнее, но что-то внутри всё равно дрогнуло от знакомого восторга. В железной дороге вообще было больше настоящего колдовства, чем во многих человеческих фантазиях: огонь, вода, металл – и вдруг десятки тонн движутся туда, куда приказал человек.

Локомотив медленно вполз на станцию. Пар застелился по платформе, запах угля стал густым, почти горьким. Загрохотали колёса, визгнули тормоза, и через несколько мгновений вокзал будто взорвался движением: распахивались дверцы, из вагонов передавали саквояжи, корзины, шляпные коробки. Некоторые из пассажиров сразу бросились обнимать встречающих, другие ругали носильщиков, кто-то пытался одновременно удержать ребёнка, собаку и дорожный плед.

Толстый купец возле нас вытянул шею, две его дочери перестали изображать светскую невозмутимость, а офицер с большим чемоданом вдруг расправил плечи.

Руднев тоже изменился. Совсем чуть-чуть: встал прямее, подобрался. И я сразу поняла: тот, кого он ждёт, уже появился. Я проследила за его взглядом. Из вагона вышел высокий мужчина. Не торопясь, не оглядываясь растерянно, как приезжие, впервые оказавшиеся в чужом городе. Он стоял с таким видом, будто всё вокруг лишь надоедливые декорации к его жизни.

Лет тридцать с небольшим, возможно, ближе к тридцати пяти. Высокий, сухощавый. Тёмно-русые волосы виднелись из-под котелка, небольшие усы были аккуратно подстрижены. Лицо нельзя было назвать красивым в привычном смысле, но взгляд всё равно цеплялся. Прежде всего за глаза: холодные, внимательные. Тёмный дорожный сюртук сидел на нём почти безукоризненно, хотя после поездки в поезде это уже само по себе казалось подозрительным. В руке мужчина держал тяжёлый кожаный саквояж.

Первым делом он оглядел платформу. Не в поисках носильщика, именно осмотрел. Затем заметил Руднева и направился к нам.

– Надворный советник Александр Карлович Бретцель? – спросил пристав, выступая вперёд.

Мужчина коротко кивнул.

– Дмитрий Сергеевич Руднев? – так же переспросил прибывший.

– К вашим услугам, – кивнул пристав.

– Надеюсь, вы понимаете, что нам следует поскорее приступить к делу?

Голос оказался негромким, суховатым и очень спокойным. Людям с такой манерой речи обычно не требуется повышать тон: окружающие сами начинают вытягиваться и слушать внимательнее.

– Мы можем приступить немедленно, – Руднев тоже стал заметно официальнее.

– Вот и отлично.

Бретцель уже собирался идти, но взгляд его скользнул в мою сторону и он остановился. Я, очевидно, совершенно не вписывалась в картину встречи представителя из Петербурга местным приставом.

– А это?.. – Брови надворного советника чуть сошлись.

Руднев кашлянул. По-моему, только для того, чтобы не выругаться.

– Ольга Алексеевна Васильчикова, – произнёс пристав. – Учительница словесности. Та самая молодая особа, которая первой объявила, что Киснемская могла умереть не своей смертью.

Александр Карлович посмотрел на меня уже совсем иначе.

– Вот как… – В его голосе не было ни удивления, ни насмешки.

– Именно так. – Я спокойно выдержала взгляд.

– Любопытно… – Едва заметная складка появилась у него возле рта.