Глава 14

Несколько дней после приезда надворного советника я провела в состоянии, которое переносила хуже болезни, – мне пришлось сидеть на месте и ничего не делать. Вернее, внешне ничего не делать. В голове работа не прекращалась ни на минуту, что, пожалуй, только ухудшало положение.

Рязань тем временем бурлила. На улицах говорили не просто о внезапной смерти Евгении Ивановны Киснемской, а уже о её столичных связях, о том, как она выглядела за день до происшествия, что сказала той-то даме, кому улыбнулась, с кем не поздоровалась, о последнем вечере, почему решила устроить приём при умирающей матери, сколько было гостей, кто ушёл позже всех и не было ли на её лице в тот момент признаков обречённости.

Половина этих разговоров была вздором. Другая половина отличалась только тем, что рассказывали её значительно увереннее. Так что в доме Киснемских никого не принимали. Хотя тётушка дважды навещала Капитолину Петровну (видимо, на неё запрет не распространялся), но меня с собой не брала.

Официально же в доме теперь всем распоряжался надворный советник. Александр Карлович не запрещал мне там появляться напрямую – это было бы слишком грубо, – но дал понять тётушке, что присутствие моё поблизости он терпеть не станет, и лишь только приличия не позволят выкинуть меня за забор прилюдно. А вот городовыми стращал.

Так что мне остались окно, письменный стол и собственная голова. Я ходила из угла в угол, потом садилась, писала, перечёркивала, снова вставала. На столе копились листы с именами, стрелками, вопросами и предположениями, а я всякий раз заставляла себя возвращаться к началу и спрашивать: что я «знаю», а что только решила, потому что версия слишком удобно сложилась?

Первая гипотеза, самая лёгкая и соблазнительная, лежала на поверхности: чаще всего виноват близкий человек, и это – Татьяна. Обиделась на мать за то, что та когда-то вырвала её из привычной жизни, лишила любви и свободы. Отправила жить к бабке, как в тюрьму. Считала мать несправедливой судьёй и возненавидела её. Натянутый… но всё же – мотив, если считать девушку экзальтированной и склонной к психопатии шизофреничкой. Хм… скрывающейся под скромной и уравновешенной личиной провинциальной художницы.

М-да… Ну да ладно, версия как версия. Кроме того, Татьяна имела возможность войти ночью в комнату и принести яд, не вызывая ни у кого подозрения. Так что мотив и возможность в наличии.

К-хм… Слишком превосходно, и именно это мне и не нравилось. Если сейчас решить, что Татьяна виновна только потому, что у неё есть старая обида и доступ в комнату матери, чем я буду лучше Барсова с его сердечным припадком? Он тоже увидел первую удобную версию и так в неё влюбился, что всё остальное стало помехой.

Нет, сказала я себе. Если ты хочешь быть объективной – будь ею до конца. Татьяна могла ненавидеть мать? Да. Но между ненавистью и убийством лежит множество психологических ступеней. Иногда – просто огромное их количество.

Кроме того, в доме в тот вечер были гости, и я заставила себя продумать каждого так же тщательно. Две местные дамы – неопасны, но болтливы. Такие убивают только из-за репутации. Пожилой чиновник, старый знакомый Ивана Матвеевича. Маловероятно… хотя старики с застарелой ненавистью и долгами совести порой бывают опаснее молодых. Ещё один гость – полноватый, почти незаметный за своими комплиментами. Ничего в нём не зацепило…

А вот молодой человек из среды Мельпомены мне не нравился. Не потому, что был молод, привлекателен или говорил чересчур льстиво. И не потому даже, что, по шепоткам за спиной, имел отношение к рязанскому театру, знавшему на своём веку все виды провинциальной славы, тщеславия и закулисной грязи. Нет. Меня насторожило другое.

Он слишком внимательно весь вечер следил за Евгенией Ивановной. Хотя не был похож на влюблённого или поклонника, что убивает за право сидеть рядом с красивой женщиной. Выглядел иначе – настойчиво-выжидающе, будто весь вечер ждал удачного момента для разговора наедине.

Я даже вспомнила, как один раз, когда Евгения Ивановна рассмеялась, отвечая ему что-то вполголоса, лицо у него на секунду стало не полным обожания, а злым. Очень ненадолго, но я это заметила.

Имя его, к собственному стыду, не удосужилась запомнить. Но существовал человек, который знал практически всех, обо всех имел мнение и при этом любил изображать полное равнодушие к городским пересудам.

Платон Аристархович Бырдин явился в свой обычный час, когда полуденный чай уже закончился, а до обеда оставалось достаточно времени, чтобы домашние уверяли себя, будто ещё совсем не голодны. По его лицу я поняла: день доктора чем-то не порадовал. Бакенбарды торчали чуть решительнее обычного, рот был поджат, а саквояж он поставил на стол с такой аккуратностью, какую обычно проявляют люди, сердитые настолько, что боятся начать швырять вещи.

– Ну-с, – сказал он, стягивая перчатки. – Как сегодня у нас настроение? Всё ещё воинственное?

– Это у меня, Платон Аристархович, не настроение, а характер, – ответила с улыбкой.

– Тем хуже для окружающих, – заметил мужчина, усмехнувшись.

Он пощупал мне пульс, послушал лёгкие и, убедившись, что я не стараюсь умереть ему назло вторично, собрался уже перейти к традиционной части визита, к поучениям, когда я спросила:

– Вы ведь знаете почти всех, кто был у Киснемских в тот вечер?

Доктор застыл. Потом очень медленно повернулся ко мне. Неодобрение на его лице было совершенно неубедительным.

– Сударыня, если вы опять собираетесь превращать мой врачебный визит в тайное следственное заседание, я, пожалуй, потребую хотя бы… приличного чаю.

– Феня! – крикнула я, не отрывая глаз от Бырдина. – Чаю доктору, да с вареньем!

Из кухни донеслось невнятное, но многообещающее ворчание.

Платон Аристархович тяжело опустился на стул.

– Кого именно вы намерены обсудить? – спросил он с важным видом.

– Всех.

– Всех? Это будет долго, а у меня ещё сегодня визиты.

– Начнём тогда с молодого господина, который весь вечер кружил возле Евгении Ивановны и всё норовил поймать её без свидетелей.

– А-а... Вы про этого павлина… – хмыкнул Бырдин. – Это Аркадий Львович Соколовский.

Имя сразу показалось мне… подходящим. Из тех, что носят мужчины, старающиеся жить так, будто рядом с ними с рождения кружат музы.

– Кто он?

– Формально – никто. Неформально – при театре. То ли суфлёр, то ли переписчик ролей, то ли сочинитель, то ли просто человек, желающий всеми правдами и неправдами попасть на сцену и мнящий себя великим актёром. В таких кругах редко сразу разберёшь, кто именно там служит делу, а кто – собственному представлению о службе.

– И он ухаживал за Евгенией Ивановной? – удивилась я.

– Если верить слухам – не только ухаживал, но и страдал от неразделённой любви.

– А если не верить? – уточнила заинтересованно.

– Тогда, – сказал Бырдин, принимая из рук Фени чай, – можно предположить, что ему от Евгении Ивановны было нужно нечто большее, чем чувства.

– Например? – не поняла я.

Платон Аристархович пожал плечами.

– Рекомендация в столицу, покровительство, связи. Одного письма от известной певицы иногда достаточно, чтобы человек из губернии оказался перед нужной дверью. А театр здесь, сударыня, для половины таких юнцов не профессия, а зал ожидания.

Вот это звучало куда правдоподобнее безответной страсти.

– Он беден?

– Небогат. А это, знаете ли, в подобных вопросах почти одно и то же.

– Кто ещё мог чего-то хотеть от Евгении?

Бырдин сначала перечислял нехотя, будто делал мне одолжение, но минут через пять уже явно увлёкся.

Пожилой чиновник – старый знакомый покойного Ивана Матвеевича, человек пустой, но не опасный. Во всяком случае, никогда в плохих высказываниях против Киснемских уличён не был. Но жена уже давно проела ему плешь желанием перебраться в столицу, ну или куда-нибудь к ней поближе. Или хотя бы в город побольше. Сейчас-то в Рязани только около двадцати тысяч человек проживает. Не сравнить с Петербургом, где, говорят, почти миллион душ ютится. Но та же Москва к полумиллиону подходит. Жить там, конечно, дороже, но и возможностей побольше. Правда, такие переводы только с министерства приходят. А у Евгении Ивановны обожатели всегда в самых верхах обитали. Так что… прямой интерес.

Дамы – те простые любительницы посплетничать. Хотя… готовы и убить, и умереть, лишь бы было о чём рассказать потом окружающим и гостям. Но как по мне, довольно сомнительная версия.

Местный любитель музыки – главный здешний почитатель голоса Евгении Ивановны. Бредит именно музыкой, а не человеком и потому почти безвреден. Снова минус.

А вот Соколовский – какой-то слишком гладкий, слащавый и склизкий. Мог ли он посчитать, что Евгения ему что-то должна и не хочет этого делать? Особенно если дело касалось денег или покровительства в высоко стоящих сферах?

Последняя формулировка мне понравилась.

– А вы сами, – спросила я, – как думаете, мог кто-нибудь из гостей вернуться позже?

– В подобных домах, сударыня, могут вернуться все. Вопрос лишь – зачем.

– И вы не удивились бы, если бы Соколовский вернулся?

Бырдин отпил чаю.

– Удивился бы меньше, чем если бы вернулись обе дамы. Но не настолько, чтобы утверждать.

Я облокотилась на подоконник и задумалась. Получалось следующее. Татьяна удобна как подозреваемая, но слишком… Соколовский более неприятен, и возможно, чего-то хотел от Евгении Ивановны, но пока никаких доказательств. Правда… отсутствие явных следов борьбы… и богемная полуодетость… наводят на размышления.

Могла ли Евгения развлечения ради пригласить Аркадия Львовича попить с ней… шоколада на ночь глядя? Соблазнить… а может, и… получить нужное ей… к-хм… я бы не удивилась… а потом без разговора выставить вон. Учитывая характер дамочки – вполне. Мог ли Аркадий возжелать мести за подобное пренебрежение? Почему бы и нет? М-да… одни только допущения.

Правда, при всём этом меня не покидало ощущение, что пока я перебираю подозреваемых – всё дальше ухожу от того, что умею лучше всего. Я не сыщик и не следователь… – я криминалист. Я не придумываю версии, я изучаю следы, выискиваю мелочи, мимо которых проходят другие. Нахожу подтверждение подозрений или опровергаю их.

И стоило мне признать это, как сразу же пришло решение: следует изучить место преступления более тщательно. Заняться тем, что я умею лучше всего, а не строить из себя мисс Марпл.

Комната Евгении наверняка опечатана или по крайней мере заперта, доступ туда ограничили, а Александр Карлович скорее согласился бы съесть собственный котелок, чем добровольно впустить меня внутрь. Стало быть, если я хочу обследовать комнату, мне придётся сделать это… без разрешения.

Мысль была дурная. Настолько дурная, что я почти сразу почувствовала воодушевление... Но я не пошла туда в тот же день. Во-первых, нужно было узнать распорядок в доме. Во-вторых, решить, что именно искать. Если уж я собиралась совершить глупость, хотелось хотя бы сделать это методично. Боюсь, у меня не будет много времени, чтобы думать об этом на месте.

Поэтому я села и написала для себя список. Положение мебели: не меняли ли. Посуда: осталась ли в комнате или её уже унесли. Следы: обследовать на всякий случай окно, пол у кровати и у двери, да и желательно саму кровать на возможные… органические жидкости. Осмотреть одежду. Надеюсь, её не убрали. Поискать письма, записки, любые личные вещи покойной. Взять образцы из флаконов с настойками и лекарств. А также любая мелочь, которую при обычной уборке сочли мусором.

Я успела даже раздобыть на кухне у Фени коробочку с сажей – не потому, что собиралась устраивать фокус с отпечатками пальцев и поразить местное полицейское сообщество. Это было бы смешно. Гершель, кажется, ещё даже теорию о неизменности папиллярного рисунка не выдвинул. Просто хотела кое-что проверить.

Феня, разумеется, спросила, зачем мне сажа. Я, разумеется, ответила, что для опытов. Губы её беззвучно шевельнулись, видимо, в короткой молитве о спасении души барышни, которая после предполагаемой смерти окончательно ударилась в странности.

Удобный случай появился только на следующий день. Тётушка после обеда ушла к знакомой вдове на другой конец улицы – та всё спрашивала совета насчёт прошения для сына. Бырдин, к счастью, в этот день не явился. Феня затеяла стирку и была слишком занята, чтобы наблюдать за мной, а Матрёнка отправилась на рынок.

Я переоделась в самое простое тёмное платье, сложила всё приготовленное в небольшую сумку и вышла из дома с видом женщины, у которой нет иных намерений, кроме полезной прогулки.

Дом Киснемских показался за деревьями минут через двадцать. У ворот сидел другой городовой. Он лениво проводил меня взглядом, но я не приблизилась к парадному входу и прошла дальше, будто вообще не собиралась заходить. Затем обогнула участок. Сад за домом оказался не столько садом, сколько воспоминанием о нём. Несколько яблонь с только начинающими раскрываться почками, тяжёлые кусты сирени, размокшая песчаная дорожка, старая лавка. Земля после дождей ещё не просохла и мягко проваливалась под каблуками. Задний фасад выглядел куда скромнее парадного: два окна первого этажа и хозяйственная дверь.

У двери никого не было. Я постояла, прислушиваясь. За стеной звякнула посуда. Кто-то прошёл наверху. Далеко хлопнула дверь... и больше ничего. Именно сейчас с этой стороны была какая-то «слепая зона», весьма удачная для меня.

Нажал ручку, дверь открылась... Все произошло так легко, что я даже на несколько секунд застыла на пороге. Если посторонний знал расположение дома и не боялся встретить прислугу, попасть внутрь после приёма действительно не представляло большой сложности.

Хозяйственный коридор встретил меня запахом воска, белья и чуть сыроватой штукатурки. Я знала примерно, куда идти. Комната Евгении Ивановны находилась на первом этаже в левом крыле, ближе к парадной части. Я уже была там в утро смерти и запомнила направление. По пути мне попалась только одна девка с тазом, и та так спешила, что даже не подняла глаз.

Через минуту я уже стояла у комнаты Евгении. На двери висел замок. Небольшой, совсем простой. Я прикрыла глаза. Вот здесь нормальному человеку следовало повернуться, уйти домой, заварить чай и признать, что полиция существует не просто так. Вместо этого я достала шпильку.

– Прекрасно, Миронова, – пробормотала себе под нос. – Сорок два года. Высшее образование. Судебная медицина. Взлом замков шпилькой. Мама бы гордилась.

Замок сопротивлялся дольше, чем хотелось. Пальцы начинали потеть, металл скользил. Я уже решила, что кино всю жизнь нагло врало, когда внутри что-то мягко щёлкнуло. Дужка подалась. Я застыла. Потом очень осторожно сняла замок. Никто не прибежал. Даже обидно.

Комната встретила меня тишиной. Здесь всё было вроде бы на месте, и всё же уже… пусто. Кровать убрана, но не до конца, столик, туалетное зеркало, чемодан у стены, духи… кажется, всё осталось таким же, как я помню.

Я вошла и прикрыла за собой дверь. Положила замок перед входом, чтобы не забыть уходя, и первым делом подошла к окну. Оно было заперто, но неплотно. На раме виднелись царапины: краска чуть повреждена, но это не о чём не говорит. Подоконник чистый, словно его протирали. Тут я опоздала, идём дельше.

Я перешла к туалетному столику. На лакированной поверхности стояла небольшая шкатулка. Вытащила кисточку, едва коснулась сажей крышки, потом осторожно сдула избыток. На тёмной пыли проступили смазанные линии. Несколько следов прикосновения. Один крупнее, другой уже. Ничего, что можно было бы кому-то предъявить. Никакой надёжной идентификации. Но поверхность явно трогали разными руками, а значит, если шкатулка окажется важной, этот факт хотя бы стоило помнить.

Вытерла кисть и перешла к письменному столу. Там лежали театральная афиша, несколько визитных карточек, дорожная записная книжка и раскрытое письмо. Я быстро пробежала глазами верхнюю строчку.

Почерк был мужской, писали по-французски. Я тихо выругалась. Этот язык я понимала постольку-поскольку и в эту минуту ненавидела не только аристократические заморочки XIX века, но и прежнюю Ирину Миронову за то, что та, будучи вполне любознательной женщиной, так и не собралась продвинуться в нём дальше поговорок и ресторанного меню.

Взяла письмо, поднесла ближе к окну, пытаясь поймать смысл из знакомых слов. «…обстоятельства… приезд… осторожность…» Ни имени, ни ясной угрозы, но тон письма мне не понравился. Кто-то предупреждал Евгению, или торопил, или просил соблюдать осторожность.

Я положила лист ровно туда же, где он лежал. Если забрать – пропажу заметят.

Чашек и кофейника, разумеется, уже не было, их забрали. Но на полированной поверхности остался слабый круг от влажного донышка, рядом – тёмная крупинка, присохшая к лаку. Я осторожно подцепила её шпилькой. То ли кофейная гуща, то ли что-то иное. Ничего определённого. Но всё равно спрятала в сложенный бумажный пакетик.

Потом подошла к камину и присела перед решёткой. Зола была перемешана: старая серо-белая, сверху более тёмная. И почти сразу увидела уголок бумаги, не полностью сгоревший. Маленький, почерневший по краям клочок зацепился между угольками и сохранил несколько букв. Кажется, …atre или …teur. Французский? Театральное? Адрес? Фамилия? Ничего нельзя было утверждать. Но бумага явно была брошена в огонь в спешке и не сгорела до конца.

Я уже потянулась за ним, когда за дверью послышались шаги. Тяжёлая мужская поступь.

У меня моментально похолодели пальцы. Первая мысль была спрятаться. Вторая – куда именно, господи? Не под кровать же.

Я выпрямилась и успела только стряхнуть с рук сажу, прежде чем дверь распахнулась.

На пороге стоял Александр Карлович Бретцель. Пожалуй, за всю мою новую жизнь я ещё ни разу так остро не ощущала, насколько полезно бывает заранее продумывать пути отхода.

В первое мгновение он не сказал ни слова, только смотрел на меня. Затем оглядел комнату, заметил пакетик в моей руке. Взглянул на камин. Бросил взгляд на вскрытый замок, который я, как последняя идиотка, не успела убрать с пола услышав шаги.

Это молчание длилось недолго, но было весьма тяжёлым.

– Великолепно, – произнёс наконец мужчина. – Я допускал, что вы будете вмешиваться. Но предположить, что вы ещё и взламываете замки, мне почему-то не пришло в голову.

– Замок был не особенно хорош… – заметила с усмешкой.

– Ах… ну конечно, это полностью вас оправдывает.

– Я этого не говорила... – возразила раздражённо.

– Допустим, – уголок его рта дрогнул.

Александр вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Теперь между нами осталось совсем небольшое расстояние, и я впервые смогла рассмотреть его так близко. Усталые тени возле глаз, тонкая вертикальная складка между бровей. Пахло от него табаком, холодным воздухом и каким-то слабым одеколоном – совсем не тем тяжёлым ароматом, которым пользовались многие здешние мужчины. А вот взгляд оставался тем же. Точнее, стал ещё хуже. Бретцель смотрел так, будто молчание само по себе было методом допроса.

Я же молчала в ответ. У меня, знаете ли, тоже был опыт общения с людьми, которые надеялись, что собеседник начнёт оправдываться просто от неловкости. Не дождётся.

– Что вы здесь ищете? – наконец поинтересовался он.

– То, что ваши люди могли пропустить.

– Мои люди? – удивился он.

– Раз уж вы здесь представляете вышестоящих полицейских из Петербурга, я решила, что можно и так выразиться.

Он на секунду склонил голову, рассматривая меня почти с научным интересом.

– Вы всегда так разговариваете? – поинтересовался он, прищуриваясь.

– Как так? – удивилась я. Что этот столичный выскочка имеет в виду?

Мужчина покачал головой и подошёл к столику, посмотрел на следы сажи и снова перевёл взгляд на меня.

– Что это? – ткнул он пальцем в следы моей деятельности.

– Попытка увидеть, не прикасался ли кто-либо к предметам, – честно ответила, внутренне усмехаясь.

Навряд ли, конечно, он мне поверит, но я всё-таки не вру. Правда, Александр не рассмеялся. Может, действительно ощущал отсутствие лжи.

– Иными словами, – уточнил мужчина, – вы не просто забавлялись с сажей на месте преступления? Интересно…

Затем Бретцель подошёл к камину, заметил обгоревший клочок бумаги, потом взглянул на бумажный пакетик у меня в руке. Слишком внимательный, чёрт бы его побрал.

– Странно, – сказал он наконец, – почему вас так заинтересовала смерть посторонней женщины, что вы даже пробрались в чужой дом.

– Это странно слышать от человека, которого прислали из Петербурга в Рязань разбираться в смерти обычной оперной певички, – усмехнулась я.

– Так вы нашли что-нибудь, достойное внимания? – спросил он.

Я помедлила. Это был самый важный вопрос с тех пор, как он вошёл. Рассказать всё – отберёт и выгонит. А если нет…

– Возможно… – ответила, напряжённо вглядываясь в его лицо, стараясь уловить реакцию.

Он слегка улыбнулся. Не дружелюбно, скорее, как человек, которому даже забавно наблюдать трепыхание бабочки в его руках.

– Прекрасно, – заявил Александр Карлович. – Тогда, боюсь, нам придётся продолжить знакомство в несколько более стеснённых обстоятельствах.