Глава 15

Если бы Александр Карлович объявил меня арестованной, мне было бы, пожалуй, даже… легче. В таком поступке есть, по крайней мере, ясность. Вы преступница, ваше место за решёткой, вот наручники – пройдёмте.

Но Бретцель так не поступил. Он не позвал городового, не стал надевать на меня браслеты. Даже не удерживал за локоть от попытки бежать. Напротив, галантно приоткрыл дверь, придержал её и невозмутимо закрыл на замок, что поднял с пола. Спокойно и молча шёл рядом, словно оказывал услугу, позволяя покинуть сей дом без шума и скандала.

– Сударыня, – сказал он, когда мы подошли к парадной двери, – не окажете ли вы мне честь пройти со мной?

– Куда? – нервно поинтересовалась я.

– В более подходящее для разговора место, – заявил Александр Карлович, но улыбка в его усах явно проглядывалась.

– И это, как полагаю, кабинет в полицейском участке?.. – уточнила со вздохом.

– Для подобных бесед я всегда предпочитаю более рабочую обстановку.

– Тогда нам и впрямь лучше покинуть этот дом. Здесь слишком много… ушей.

Бретцель посмотрел на меня с привычным уже выражением тщательно скрываемого интереса.

– А вы довольно прямолинейны... – заметил он с усмешкой

– Говорят, после смерти люди учатся ценить подобное.

– В этом я не сомневаюсь… – скривился мужчина в ухмылке.

Странно, но на улице меня тоже никак не ограничили в передвижении. Даже не посадили в дрожки между двумя городовыми. Мы просто вышли из дома – Александр Карлович в авангарде, я рядом – и пошли вперёд. Любой посторонний, если бы увидел нас со стороны, решил бы, что надворный советник и учительница обсуждают что-то, весьма скучное (судя по кислому лицу барышни и невозмутимому облику мужчины), тему, от которой нельзя уклониться по правилам приличия. Иначе эти двое давно бы разбежались, каждый по своим делам.

Участок помещался в здании, которое снаружи выглядело весьма презентабельно. Жёлтая штукатурка, тёмные окна, крыльцо с двумя ступенями, над входом – скромная вывеска. Внутри пахло бумагой, чернилами, кожей, человеческим потом, пылью и той особой затхлостью, что неизбежно заводится в помещениях, куда приходят слишком много людей с улицы, принося грязь.

Провели меня не в общий зал, где писари скрипели перьями, а один пьяный мужик доказывал, что «кура сама к нему в мешок прыгнула», а в отдельный кабинет. Комната была небольшая, белёная сверху и покрашенная в тёмно-зелёный цвет снизу, на высоту человеческого роста. К тому же весьма прилично обставленная, по нынешним-то меркам: письменный стол, два стула, шкаф с бумагами, карта губернии на стене, печь, окно во двор. В углу у окна – пыльный фикус, который давно пора было полить. Всё здесь выглядело весьма… бюрократично. И мне это, вопреки всему, даже понравилось. Повеяло чем-то привычным и родным.

– Прошу, – указал Бретцель мне на стул.

– Благодарю… Просто хотелось бы уточнить, это допрос или нет?

– Всё зависит от того, насколько разумно вы будете себя вести, – уточнил мужчина.

Я села, он остался стоять. И это, разумеется, было сделано нарочно. Люди вроде Александра Карловича вообще многое делают нарочно, даже когда утверждают обратное.

Несколько секунд надворный советник молча меня рассматривал, будто решал, с какого края удобнее начинать неприятную беседу.

– Сударыня Васильчикова, – произнёс он наконец, – давайте избавим друг друга от ненужного театра…

– С удовольствием, – перебила я его. – Хотя, признаться, в последние дни мне его и без вас хватает.

– Вот именно об этом я и говорю. Вы, кажется, слишком охотно превращаете всё происходящее вокруг в… драму.

– Странно называть «драмой» то, что явно пахнет убийством.

– И всё же пока это не доказано.

– Пока… – снова перебила я мужчину, давно выбившись из образа культурной барышни.

Александр Карлович опёрся руками о стол и посмотрел на меня пристально.

– Ольга Алексеевна… послушайте меня внимательно. Я… не считаю вас убийцей…

А вот это прозвучало… почти обидно.

– Как великодушно, – вновь встряла я, глядя на мужчину исподлобья.

– Не иронизируйте, – выдохнул он, – я говорю серьёзно.

– Тогда я слушаю, – заявила и сложила руки на коленях, как примерная ученица.

– Вы – молодая барышня, – начал Бретцель тем самым терпеливым тоном, которым мужчины любят объяснять «глупым» женщинам устройство мира. – После тяжёлой болезни, насколько я понимаю, после весьма… необычного случая ваша жизнь, вероятно, дала трещину. Это вполне способно произвести на ум впечатлительной особы… специфическое действие. Уездный город, бедный быт, однообразная служба, отсутствие сильных впечатлений – всё это, знаете ли, порой подталкивает молодых женщин к чрезмерному увлечению громкими… сюжетами.

Я слушала и чувствовала, как внутри меня медленно поднимается холодное раздражение.

– Вы полагаете, – вновь перебила его, – что я от скуки взламываю комнаты покойниц?

– Я полагаю, – невозмутимо продолжил Александр Карлович, – что барышня, пережившая собственную… мнимую смерть, легко может пожелать придать своей жизни… яркость, которой ей недостаёт. Особенно если притом начитана и склонна к воображению. Бульварные романы, журнальные истории, иностранные повести – всё это, смею уверить, известно мне куда лучше, чем вам кажется.

На этом месте мне захотелось спросить, какие именно бульварные романы он считает способными научить различать насильственную смерть по позе тела и по состоянию кожи… но не стала. А Александр Карлович явно принял моё молчание за готовность слушать дальше и продолжил:

– Быть учительницей, сударыня, вовсе не унизительно. Напротив – это почтенное, нужное и для женщины весьма достойное занятие. Но если попытаетесь заменить мечту о приключениях подобным вызывающим поведением, то вы, скорее всего, причините вред прежде всего себе.

– Вы кончили? – задала я вопрос в образовавшейся паузе.

Он приподнял бровь.

– Пока нет.

– А я – да. Могу я идти?

– Вот как? – Бретцель аж хмыкнул от возмущения.

– Именно! Ибо вы только что битых пять минут объясняли мне, что мои поступки происходят не от разумных побуждений, а от… скуки. Это плохое начало для беседы, в которой, как вы утверждали, вещи должны называться своими именами.

Александр Карлович чуть наклонил голову.

– Вы видите мои слова именно в этом свете? – нахмурился мужчина.

– Судя по вашей речи, вы считаете меня экзальтированной дурочкой, которая после болезни решила, что смерть оперной дивы способна скрасить ей провинциальное существование. При этом вы не можете отделаться от мысли, что некоторые мои поступки предполагают больше смысла, чем полагается восторженной глупышке. Оттого вы и привели меня сюда: не арестовывать, а прощупать.

На мгновение он замолчал, потом сказал:

– Вы недурно выражаете мысли, но, как всегда, слишком прямолинейно.

– Это следствие учительской службы. Говорят, «профессиональная деформация».

Бретцель сел напротив. Это уже было пусть и маленькой, но победой. Стоять над человеком удобно, когда хочешь его поучать. Садятся обычно тогда, когда собираются договариваться.

– Хорошо, – произнёс он. – Скажем иначе. Чего вы добиваетесь своими действиями?

– Правды, – пожала я плечами.

– Это красивый, но бессмысленный ответ, – нахмурился Александр Карлович.

– Но у меня нет менее красивого, – хмыкнула я, смотря ему прямо в глаза.

Мужчина некоторое время постукивал пальцами по краю стола. Очень тихо. Но я видела: думает он весьма сосредоточенно.

– Всё-таки вы не любите свою службу, – заявил он наконец. – Учительство. Иначе не лезли бы туда, где вам не место.

В прежней жизни я, возможно, возмутилась и отмахнулась бы. Но, глядя в эти серьёзные глаза, почему-то решила объяснить.

– Не люблю, – ответила со вздохом. – И не потому, что она низка или непочтенна. А потому, что это… не моё дело.

– А какое – ваше? – удивился мужчина.

– Я хочу поступить на женские врачебные курсы, – ответила, немного подумав.

– Серьёзно? – он посмотрел на меня очень внимательно.

– Более чем, – кивнула в ответ.

– И вы, вероятно, это решили после газетной заметки о выпуске нескольких дам при Медико-хирургической академии? – прищурившись, спросил Александр Карлович.

– После неё – окончательно, – призналась я, – но мысль возникла не из-за заметки.

– Откуда же? – удивился Бретцель.

Я посмотрела на него и придумала, что можно сказать, оставаясь в рамках приличия. Не рассказывать же ему про прошлую жизнь… в будущем.

– Оттого что есть женщины, которым дано смотреть на кровь и смерть и не падать от этого в обморок. И есть такие, которым не дано. Я, как ни странно, принадлежу к первым.

На лице его мелькнуло что-то вроде недоверчивого интереса.

– Кровь и смерть, – произнёс он медленно, – не женское дело.

– Отчего же? – возмутилась я.

– Оттого, что женщина по природе своей должна заниматься семейным очагом, давать жизнь детям, а не иметь дело со смертью.

Я едва не улыбнулась.

– Вы сейчас сказали это с такой уверенностью, словно природа удостоила вас личной доверительной беседы.

– Не острите. – Он холодно посмотрел на меня. – Это серьёзно.

– И я серьёзна. Возвращающегося из похода рыцаря в замке ждала, как правило, не комиссия из трёх уездных господ, а жена. И если ему перетягивали рану, вытаскивали стрелу, поили, отхаживали при горячке, то делала это именно женщина – часто не хуже всякого лекаря.

– Вы ссылаетесь на романы? – скривился Александр.

– Нет, на историю. Разница существенна.

– История знает также множество примеров, когда женщины своей впечатлительностью только вредили больным.

– А мужчины своей самоуверенностью их убивали, – парировала я.

Он чуть сузил глаза. Кажется, я задела его сильнее, чем он хотел показать.

– Вы говорите о вашем докторе?..

– Я говорю вообще о мужском обыкновении считать себя последней инстанцией уже потому, что на вас брюки, а не юбка.

– Вы невыносимы! – возмутился Бретцель.

– И вы уже который раз за сегодняшний разговор называете во мне качество, которое вам мешает, но не опровергает ни одного моего слова.

На секунду в кабинете стало очень тихо. За стеной кто-то чихнул. Где-то хлопнула дверь. Писарь в соседней комнате откашлялся так долго, словно это тоже было частью государственной службы.

Александр Карлович откинулся на спинку стула.

– Что ж, – заявил он. – Допустим, вы не так пусты, как мне сперва показалось.

– Вы удивительно щедры на милости сегодня, – съязвила я.

– Не злоупотребляйте, – нахмурился Бретцель. – Вы всегда так саркастически отвечаете?

– Только когда со мной разговаривают как с дурой, которая не понимает, что ей приличествует.

Мужчина смотрел на меня уже иначе. Не мягче – этого в нём, по-моему, вообще не водилось, но внимательнее. И разговор как-то естественно перешёл к войне. Начал его Александр Карлович. Возможно, потому, что в медицинских и женских вопросах я раздражала его слишком явно, и он решил перейти на почву, где считал себя увереннее.

– Вы так рассуждаете о смерти, – сказал он, – будто видели её больше, чем положено барышне. А на самом деле, если таких, как вы, пошлют на войну, это может погубить.

– Я видела достаточно, чтобы не восторгаться войной. Даже по газетным статьям.

– А вы, стало быть, не восторгаетесь?

– Нет.

– Даже тем, что Россия наконец идёт помочь братьям-славянам?

Вот тут я посмотрела на него уже пристальнее. Глаза его впервые за весь разговор оживились не от спора, а от чего-то внутреннего. Оказывается, господин надворный советник тоже умел быть не только сухим и умным, но и искренним в своей мужской обиде на судьбу.

– Вы хотели попасть на фронт? – спросила с грустной улыбкой.

– Да. И не попал, – ответил он сразу, будто защищаясь.

– Почему? – поинтересовалась сочувственно.

– Потому что наверху сочли, что я полезнее здесь.

– А вы не согласны? – попыталась растормошить я Бретцеля.

– Разумеется, не согласен. Когда идёт война за братьев-славян, за Болгарию, за честь державы, сидеть в кабинете – не служба, а почти наказание.

– От таких братьев, – заявила я, прежде чем успела подумать, – лучше держаться подальше. Продадут за грош при любом удобном случае.

– Что вы сказали? – Он резко поднял голову.

Но я уже поняла, что сболтнула лишнее, так что решила откреститься.

– Ничего особенного, – пошла я поспешно на попятный.

– Нет уж, сударыня. Повторите, пожалуйста.

– Я сказала лишь, что братская любовь между народами в газетных статьях обычно выглядит надёжнее, чем на деле таковой является.

– Это не те слова. Вы сказали иначе.

Он повторил буквально. Человек его склада вообще редко забывает формулировки, которые его цепляют.

– Вам показалось, – отвернулась я.

– Мне не показалось. И вы говорите так, будто что-то знаете.

Я отвела взгляд, а мужчина, наоборот, подался вперёд.

– Сударыня Васильчикова, откуда у вас такая уверенность в довольно неприятных словах о болгарах?

– Я не желаю продолжать этот разговор, – произнесла тихо, смотря в окно.

Надворный советник не сводил с меня глаз. Я сжала пальцы на коленях так, что ногти впились в кожу. Нужно было свернуть разговор. Сейчас же. Любой ценой.

И в этот момент без стука распахнулась дверь. На пороге стояла Татьяна Анатольевна Киснемская. Она вошла так, словно кабинет Бретцеля был если не её собственной гостиной, то уж по меньшей мере местом, где ей давно и многое позволено.

На ней было светлое, чрезвычайно удачно скроенное платье, перчатки цвета сливок, шляпка с неброским, но безукоризненным украшением. Ни следа траура, если не считать тщательно выбранной сдержанности тонов.

По словам Ираиды Степановны, это делалось для того, чтобы не смущать Капитолину Петровну, что до сих пор не знала о смерти дочери. Лицо у Татьяны казалось спокойным, даже мягким, и только глаза, скользнувшие по мне, были холодными.

– Александр Карлович, – произнесла барышня с улыбкой, от которой, кажется, любой посторонний решил бы, что эти двое общаются ближе, чем показывают. – Вот вы где. А я уже начала думать, что железная дорога унесла вас обратно прежде обеда.

Бретцель поднялся. Не вскочил, не засуетился – боже сохрани, – но встал довольно проворно. И что было особенно занятно, лицо его наполнилось какой-то лёгкой усталостью человека, которого застали за чем-то не совсем удобным.

– Татьяна Анатольевна, – произнёс он заботливо. – Вы не должны были сюда идти.

– Почему же? – Она прошла в кабинет, даже не спросив разрешения, и остановилась у стола, легко положив свои перчатки рядом с кипой бумаг. – Я ждала вас к обеду, а мне сказали, что вы неожиданно ушли… в обществе Ольги Алексеевны.

Вот тут мне захотелось рассмеяться из чистого, злого удовольствия от нелепости картины.

Татьяна была при полном параде. С многозначительной улыбкой. И смотрела на меня так, будто я не просто сидела в кабинете надворного советника, а украла у неё что-то личное и весьма дорогое.

Я приняла самое строгое выражение лица из всех имеющихся в моём арсенале.

– Мне крайне жаль, если я нарушила ваши обеденные ожидания, – произнесла весьма серьёзно.

Татьяна повернула голову.

– О, что вы. Я вовсе не о том. Просто в Рязани мало развлечений, и, если надворный советник уводит в полицейский участок учительницу словесности, это невольно возбуждает любопытство…

– Довольно, – резко оборвал её Александр Карлович. – Это лишнее.

Татьяна улыбнулась ещё мягче.

– Что именно? Моё любопытство или её присутствие?

Я почти восхитилась. Почти. Если бы не видела, как она при этом сжимает пальцы.

– У нас был служебный разговор, – выдохнул Бретцель.

– Ах, служебный? – повторила Татьяна. – В таком случае мне и впрямь не о чем тревожиться. Ведь у вас с Ольгой Алексеевной не конфиденциальный разговор? Ведь так? Я могу подождать вас здесь?

Александр Карлович посмотрел сначала на неё, потом на меня. И я вдруг отчётливо поняла две вещи. Во-первых, он действительно обещал быть у Киснемских к обеду. Во-вторых, Татьяна прибежала сюда не просто из вежливого нетерпения. Она хотела проверить, что происходит.

– Разговор окончен, – сказал он наконец.

Я же была довольна. Ещё несколько минут – и меня бы заставили признаться... во всех возможных злодеяниях человечества. А может, и в своей осведомлённости о будущем. Но появление Татьяны сбило весь настрой Бретцелю. Впрочем, не факт, что он не вернётся к этому разговору позднее.

Я поднялась.

– Благодарю за наставления, Александр Карлович. Некоторые были даже… занятны.

Татьяна посмотрела на меня с вежливой улыбкой, которая не обманывала уже никого.

– Ольга Алексеевна, – произнесла она. – Надеюсь, вы не слишком утомились от беседы.

– Напротив. Я вообще люблю узнавать, кто и зачем интересуется моей особой.

Её взгляд стал на миг неподвижным.

Александр Карлович шагнул к двери, явно намереваясь выпроводить меня раньше, чем мы обе скажем ещё что-нибудь, способное испортить ему и день… и следствие.

– Я провожу вас, – заявил он.

– Не стоит, – всполошилась я. – Я умею сама находить выход.

– Не сомневаюсь, – сухо ответил мужчина. – Вопрос лишь в том, зачем вы до этого входите в запрещённые места.

У самой двери я всё-таки обернулась. Татьяна уже сидела на стуле. Именно на его, а не в гостевом. Очень изящно, очень естественно, как будто место пустовало исключительно для неё. Александр Карлович стоял у окна, и по его лицу было невозможно понять, раздражён ли он, смущён ли, или просто устал от двух женщин, каждая из которых пыталась играть с ним в свою игру.

Но когда он перевёл на меня взгляд, я увидела то, что было важнее любых слов – интерес. Не мужской, не светский, не тот ленивый, с каким смотрят на занятную барышню в провинции. Нет. Профессиональный. Холодный. Опасный.

Он уже не считал меня просто дурочкой с амбициями. И это было одновременно победой… и очень плохой новостью.

Когда я вышла из участка на улицу, майский воздух показался вдруг остро-холодным, почти осенним. Я медленно пошла домой, не замечая ни луж, ни телег, ни прохожих.

В голове у меня крутились сразу три мысли.

Первая: Александр Карлович куда умнее и опаснее, чем мне хотелось бы.

Вторая: Татьяна явно ревнует и имеет планы на «столичную штучку».

И третья, самая неприятная: с этой минуты за мной, вероятнее всего, будут наблюдать.

Что ж. В прежней жизни мне не раз приходилось проходить проверки. Привычка ходить «под колпаком» у меня была и уже не сильно тогда волновала. Но здесь, в середине девятнадцатого века, в новом теле и в новых обстоятельствах, мне придётся учиться этому заново.

Главное – теперь тщательнее следить за своими словами и не произнести ещё что-то такое же «интересное» в присутствии надворного советника.