Глава 18

К началу июня Рязань будто размякла от жары и сплетен. Солнце стояло уже не майское – молодое и резкое, а летнее – тягучее, навязчивое. Воздух висел над улицами плотный, сладковатый, с запахом нагретой пыли, конского пота, разогретой смолы, цветущей липы и чего-то ещё – человеческого дыхания, слишком долгого, слишком близкого, словно весь город высыпал из домов и теперь обмахивался слухами как веерами.

Окна стояли открытыми настежь. На лавочках у ворот сидели бабы. В тени заборов толклись мальчишки. Под вечер на улицах появлялось особенно много гуляющих: кто шёл к знакомым, кто – в собор, кто просто медленно проходил мимо чужих калиток, чтобы невзначай услышать что-нибудь такое, о чём утром можно будет говорить уже с видом хорошо осведомлённого человека.

Дом наш в эти дни жил будто под прозрачным колпаком. Изнутри – всё по-прежнему: шаль тётушки на спинке стула, запах укропа с Фениной кухни, Матрёнкино шарканье по сеням, Бырдин с вечной своей кислой важностью и часами, которые всегда чуть отставали. Снаружи же – любопытные взгляды, неожиданно долгие поклоны, перешёптывание у ворот, соседские окна, слишком часто приоткрытые именно тогда, когда я проходила мимо.

После завещания Капитолины Петровны слухи не просто разошлись – взбесились.

Первые дни они ещё держались в пределах хоть какого-то приличия. Говорили, будто тётушка Ираида Степановна сумела разжалобить умирающую золовку, будто старая барыня, обессилев от смерти дочери, размякла сердцем, будто я, то есть Ольга Алексеевна, чем-то особенно ей приглянулась. Всё это было мерзко, но обыкновенно. Люди, когда слышат про деньги, всегда первым делом начинают искать или слабость, или обман.

Потом пошло хуже. Матрёнка приносила новости с рынка и вываливала их на Феню, не снимая платка и не ставя корзины на стол, будто боялась, что слухи разбегутся по кухне, если их не удерживать руками. Затем нам с тётушкой обо всём уже рассказывала сама кухарка.

– А нынче, матушка, уже такое мелют, что хоть святых выноси, – ворчала Феня, разрубая зелень так ожесточённо, будто это были шеи распространителей клеветы. – Одна дура в мясном ряду уверяла, будто барышня наша и есть незаконная дочь Ивана Матвеевича. Оттого-де и завещание. Мол, старая барыня при смерти совесть очистить захотели.

– Господи помилуй, – шептала Ираида Степановна, бледнея так, что у меня сжалось сердце.

– А другая, – добавляла Феня, с размаху бросая укроп в суп, – и того хлеще придумала: будто Ольга Алексеевна не умерли весной, потому что продали душу нечистому. И теперь, стало быть, он требует от них жертв. Две смерти уже взял, а дальше, дескать, больше будет.

На этом месте Матрёнка перекрестилась, украдкой взглянув на меня.

– Я ж не говорю, что это правда, – испуганно бормотала девка, когда я посмотрела на неё прищурившись. – Я только пересказываю, что в городе болтают.

– Вот именно, – холодно отвечала я. – И если когда-нибудь я действительно решу продать душу дьяволу, то начну, вероятно, с тех, кто повторяет всякую дрянь с таким удовольствием.

После этой фразы Матрёнка ойкнула, а Феня с одобрением фыркнула в её сторону.

Даже Бырдин однажды пришёл с лицом человека, которому стыдно быть в одном биологическом виде с частью местного населения. Доктор уселся в кресло, промокнул лоб платком – жара давила и на него – и мрачно процедил:

– Сударыня, я нынче узнал, что вы не только убийца, но и незаконнорождённая ведьма и, по уверению аптекаревой жены, умеете, вероятно, заговаривать кровь.

– Очень приятно, – откликнулась я. – Наконец-то мой круг обязанностей расширяется.

– Не шутите, – буркнул Бырдин. – Город сходит с ума.

– Город, Платон Аристархович, не сходит с ума. Город развлекается.

Доктор в ответ только тяжело вздохнул и, помолчав, добавил уже мягче:

– Всё ж таки берегитесь. Летняя жара дурно действует на головы, особенно если в них и прежде было небогато.

Бырдин был прав. И именно в такую жару, когда даже в тени не делалось легче, когда по утрам простыни казались уже тёплыми, а пыль на дороге к полудню поднималась белым мучным облаком, пристав Руднев приехал за мной.

Полицейскую бричку я услышала прежде, чем увидела. Колёса сухо простучали по дороге, лошадь храпнула у самых ворот, и почти в ту же секунду Матрёнка, белая как мел, влетела в столовую.

– Матушка! – выдохнула девка. – К нам пристав… с бричкой… сам…

Ираида Степановна, сидевшая у окна с шитьём, выронила ножницы. Я медленно встала и подошла к окну. Во дворе уже стоял Руднев. Пристав был в форменном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на духоту. Лицо – серьёзное. Не грозное, не торжествующее, а скорее служебное, что пугает сильнее всяких окриков именно тем, что на нём нет ни злорадства, ни гнева, ни человеческой неловкости.

У калитки успели затормозить две соседки. Через забор уже заглядывал соседский мальчишка. В окне напротив шевельнулась занавеска. Город, разумеется, не мог пропустить такого зрелища.

– Дмитрий Сергеевич, – произнесла тётушка, выходя на крыльцо чуть впереди меня. Голос Ираиды Степановны дрогнул, но спина оставалась прямой. – Что это значит?

Руднев снял фуражку, коротко поклонился.

– Ничего такого, что должно вас пугать, сударыня Осипова. Мне поручено доставить Ольгу Алексеевну для разговора к надворному советнику Бретцелю.

– Для разговора? – переспросила тётушка, и сухие пальцы её сжали край шали так крепко, что костяшки побелели. – В полицейской бричке?

– Так удобнее и быстрее, – ответил пристав. – Уверяю вас, речь идёт не об аресте.

Слово это, хоть Руднев и произнёс его в отрицании, всё равно ударило по двору как выстрел. Соседки у калитки сразу зашевелились, как куры при виде зерна. Матрёнка тихо всхлипнула. Феня, напротив, встала в дверях с руками в боки и таким лицом, будто была готова вцепиться даже в полицейскую лошадь, если та попробует увезти меня со двора силой.

Я тоже вышла на крыльцо.

– Тётушка, – произнесла я как можно ровнее, – это и вправду, вероятно, только разговор.

Ираида Степановна посмотрела так, будто одним взглядом пыталась вернуть меня обратно в дом, в невинность, в прошлое, когда племянница не должна ехать с полицейскими под взглядами соседей.

– Душа моя… – вымолвила тётушка. – Может, я… это… сама поеду… с тобой?

– Нет, – тут же отказалась я.

Руднев поддержал меня неожиданно быстро:

– Не следует, сударыня. Жара… да и лишний шум ни к чему.

Лишний шум, подумала я. На улице, где уже полквартала высунуло носы, это прозвучало почти смешно.

Я надевала перчатки и шляпку нарочно медленно. Не потому, что мне было важно произвести впечатление, а потому, что в подобные минуты любое размеренное движение возвращает человеку хоть крупицу достоинства. Потом села в бричку.

Соседки у калитки тут же зашептались. Я не слышала слов, но прекрасно читала лица: тревожное удовольствие, любопытство, почти восторг. Не каждый же день из дома уважаемой, пусть и небогатой особы, полицейский пристав самолично увозит молодую барышню, уже окружённую всеми мыслимыми слухами.

Ираида Степановна стояла на крыльце и не крестилась – это было бы слишком, – но пальцы тётушки сами собой перебирали край шали. Так делают люди, когда молятся по привычке. Руднев сел напротив, бричка тронулась.

Я смотрела прямо перед собой и не оборачивалась. Не из гордости, из расчёта. Иногда город нужно лишить того единственного жеста, ради которого он и собрался: слёз, судорожного оглядывания, мольбы во взгляде. Я не собиралась дарить ему такое удовольствие.

Ехали мы недолго, но по той части города, где людей было довольно, чтобы зрелище не пропало даром. У рынка грузчики провожали нас взглядами. Возле собора две женщины в платках разом смолкли на середине разговора. У аптекаря мальчишка так загляделся, что чуть не уронил ящик с бутылками. Я же сидела прямо, чувствуя на лице жару, пыль и… чужие взгляды.

– Вы, должно быть, уже в курсе, – сухо заметил Руднев, когда мы свернули к участку.

– О слухах? – хмыкнула я.

– О них самых, – покачал головой мужчина.

– В курсе, – горько усмехнулась в ответ.

– И каковы ощущения? – нахмурился Руднев.

– Будто меня варят в городской кухне на медленном огне. С луком, перцем и… воображением.

Пристав фыркнул, но тут же вернул себе должную серьёзность.

– Не худшая из ваших метафор.

– Благодарю. Я стараюсь соответствовать.

Больше Руднев не говорил. Пристав сидел, положив ладонь на колено, и смотрел вперёд с тем видом, какой бывает у людей, не желающих ни утешать, ни грозить. Просто исполняющих приказ.

В участке меня провели не в общий зал, а сразу в кабинет Бретцеля. Александр Карлович уже был там. Надворный советник стоял у стола, опершись ладонью о кипу бумаг. Окно в кабинете было распахнуто, но облегчения это не приносило. Воздух внутри стоял затхлый, тёплый, пах чернилами, пылью, кожей и чуть-чуть табаком – не свежим, а уже лежалым.

Бретцель выглядел хуже, чем в нашу последнюю встречу. Не помятым – помятость к Александру Карловичу, казалось, просто боялась приблизиться, но более усталым, а под глазами лежали тени. Правда, воротник, как всегда, выглядел безупречно. Волосы – тоже. И всё же в напряжённой линии плеч, в сухой складке у рта чувствовалась горечь.

– Прошу, – коротко бросил Бретцель, указывая мне на стул.

Я села. Руднев остался у двери. Несколько секунд Александр Карлович молчал, перелистывая бумаги, хотя я была уверена: читает надворный советник сейчас не строки, а меня.

– Вы знаете, что о вас говорят в городе? – спросил Бретцель не поднимая глаз.

– Да, – ответила я так же сухо.

– В подробностях? – безэмоционально поинтересовался мужчина.

– Полагаю, не во всех. Городок наш умеет выдумывать новости быстрее, чем распространять.

– Тогда я вас просвещу. – Он поднял голову. – По одной версии вы незаконная дочь Ивана Матвеевича Киснемского. По другой – ловкая авантюристка, прижившаяся в доме старой барыни перед самой её смертью. По третьей – женщина, продавшая душу дьяволу и потому потребовавшая в обмен две жизни. Последняя версия, признаюсь, отличается некой театральностью.

– Город становится изобретательнее от жары, – спокойно ответила я.

– Город становится изобретательнее там, где следствие не успевает дать ему ясный ответ.

– И вы хотите этот ответ получить от меня? – удивилась я.

– Я хочу понять, – произнёс Бретцель, сцепив пальцы за спиной, – почему вы с самого начала так упрямо держитесь за версию убийства.

Я посмотрела на него. Вот, значит, к чему всё это. Не спектакль для толпы... не предварительное обвинение… не запугивание. Надворный советник призвал меня за тем, что могло пригодиться ему самому, и при этом не собирался признавать это вслух раньше времени.

– Потому что я с самого начала видела в смерти Евгении Ивановны неестественную картину, – всё так же спокойно произнесла я.

– Конкретнее, – недовольно сжал губы надворный советник.

Я сделала вдох глубже, чем требовалось. Чтобы выстроить всё строго, сухо, точно. Так, как строят экспертное заключение, даже если напротив сидят люди, считающие тебя то ли дурой, то ли ведьмой.

– Во-первых, поза, – начала я. – Она не соответствовала ни случайной смерти во сне, ни внезапной остановке дыхания. Во-вторых, одежда. Евгения Ивановна была не вполне подготовлена ко сну и не вполне поднята с постели. Это значит, что происшествие застало её между состояниями, а не в естественном покое.

Бретцель слушал очень внимательно, Руднев – ещё внимательнее, и я продолжила:

– В-третьих, выражение лица и рта. Не удушье, не долгий сердечный распад. Скорее краткое внутреннее страдание или внезапное токсическое воздействие…

Надворный советник резко поднял бровь.

– Что?

– Хочу сказать… – Я прикусила язык и произнесла медленнее: – Картина скорее напоминала действие ядовитого вещества, чем естественную сердечную смерть.

– Вы и прежде употребляли странные выражения, – заметил Александр Карлович. – Но теперь «токсическое воздействие»… Для учительницы словесности у вас удивительно… служебная речь.

– Продолжительная болезнь иногда меняет манеру изъясняться, – отрезала я.

– Не сомневаюсь, – сухо ответил Бретцель. – Продолжайте.

– Признаков тяжёлых проблем с дыханием не было, – заметила я. – Во всяком случае, таких, которые ожидаешь увидеть при долгом удушье, при мучительном спазме лёгких или затяжной агонии. А вот внезапность, обрыв движения и общая логика… – я снова запнулась, выбирая менее подозрительное слово, – логика случая меня насторожили.

– «Логика случая», – повторил Бретцель. – Это тоже прелестно.

– Вам нужны красивые слова или вывод? – возмутилась я.

– Мне нужны основания, – хмыкнул в ответ мужчина.

– Тогда ещё одно основание: в тот дом можно было попасть слишком легко.

Руднев у двери шевельнулся.

– Объяснитесь, – вмешался в разговор пристав.

– Объясняюсь, – ответила я, не сводя глаз с Бретцеля. – Дом большой. Передняя, чёрный ход, садовая сторона, прислуга, поздние визиты, гости, суета. Ночью, особенно после приёма, попасть туда и выйти оттуда было бы легче, чем все думают. Я это поняла, когда сама туда вошла… – тут я осеклась, – когда осматривала дом.

– Когда взламывали опечатанную комнату, – любезно уточнил Александр Карлович.

– Если вам угодно именно так это называть – пожалуйста. Но факт от этого не меняется. Дом не был крепостью. И эта доступность не снимает подозрения с меня – я это отлично понимаю. Напротив. Она ставит меня в один ряд со многими другими. Но скрывать такой вывод я не могу.

Бретцель молчал. Потом надворный советник медленно прошёлся от стола к окну и обратно.

– Значит, – процедил Александр Карлович, – вы прекрасно понимаете, что ваш собственный довод расширяет круг подозреваемых, включая туда вас саму.

– Понимаю, – печально выдохнула я.

– И всё же говорите это? – удивлённо уточнил надворный советник.

– Да.

– Почему? – он был явно заинтригован.

– Потому что правда не обязана быть удобной лично для меня, – ответила с грустной улыбкой.

Эта фраза тяжело повисла в комнате. Руднев кашлянул в кулак. Бретцель остановился у стола, положил пальцы на край столешницы и некоторое время смотрел на меня так, будто впервые за всё время нашего знакомства не знал заранее, какую именно разновидность женской глупости перед собой видит.

– Вы либо удивительно честны, – произнёс он, – либо удивительно расчётливы.

– А вы всё ещё надеетесь, что одно исключает другое? – поинтересовалась, хмыкнув.

– В большинстве случаев – да, – нахмурился мужчина.

– Тогда вам со мной будет неудобно, – широко улыбнулась в ответ.

На этот раз Руднев не удержался и коротко фыркнул, отвернувшись к двери. Бретцель перевёл взгляд на пристава, потом снова на меня.

– Хорошо, – произнёс надворный советник. – Тогда я задам вопрос иначе. Вы знаете, что в городе уже поговаривают о вашей причастности не только к смерти Евгении Ивановны, но и к смерти Капитолины Петровны?

– Знаю. – Я даже кивнула для большего подтверждения.

– И что думаете? – нахмурился мужчина.

– Думаю, что город с радостью припишет мне и смерть Петра Великого, если это поможет скоротать послеобеденную скуку.

– Остроты не меняют положения вещей, – недовольно нахмурился он.

– А положение не поменяется оттого, что я стану плакать по этому поводу.

Александр Карлович вдруг устало провёл пальцами по виску. Жест был очень… человеческий. Впервые я увидела не надворного советника и посланца из Петербурга, а просто очень утомлённого мужчину, которого весь этот уездный клубок успел уже порядком обозлить.

– Дело вот в чём, – проговорил Бретцель уже без прежней сухой насмешки. – Пока слухи ходят только в пределах обычной провинциальной грязи, мне до них нет дела. Но если толпа решит, что знает убийцу лучше следствия, могут начаться осложнения.

– Какие именно?

– Любые. От публичного позора вашей тётушки до попытки какой-нибудь слишком набожной дуры плюнуть вам вслед у собора. А если дело пойдёт дальше – и хуже. – Я молчала, а он продолжил: – Я бы предпочёл на время оставить вас здесь, в участке. До тех пор, пока мы окончательно не снимем с вас подозрения.

– Нет, – отказалась я сразу.

Руднев повернул ко мне голову. Бретцель даже не шелохнулся, будто ожидал именно этого.

– Подумайте, прежде чем отказываться.

– Я уже подумала. Тётушка не вынесет такого позора. Если по городу разойдётся слух, что меня оставили в участке, для Ираиды Степановны это будет хуже любой лихорадки.

– Вашей тётушке, сударыня, едва ли станет легче, если на вас начнут показывать пальцем.

– На меня и так уже показывают, – пожала плечами.

– Здесь, по крайней мере, это прошло бы мимо вас.

– Для города закрытых дверей не бывает, Александр Карлович. Особенно если за ними сидит барышня с дурной славой и странным наследством.

Он долго смотрел на меня.

– Вы правы, – наконец признал Бретцель. – К сожалению.

Это, пожалуй, была первая настоящая уступка, которую я от него услышала.

– Тогда сделаем иначе, – продолжил надворный советник. – До вечера вы останетесь здесь. В моём кабинете. Без права выходить, разумеется. К сумеркам я получу ещё несколько показаний и тогда решу, как действовать дальше.

– То есть вы всё-таки меня задерживаете? – ошарашенно уточнила я.

– Профилактически, – невозмутимо отозвался Бретцель.

– Это слово должно меня… утешить? – нахмурилась я.

– Нет. Но, возможно, удержит от глупостей, – хмыкнул мужчина.

– А если я просто уйду? – меня это уже стало подбешивать.

– Тогда я велю Рудневу запереть вас в камеру.

– Фу, как грубо, – разочарованно покачала головой.

– Это не грубость. Это бережливость.

– По отношению к кому? – удивилась я.

– К моему времени, – хмыкнул Бретцель.

С этими словами Александр Карлович вышел, прихватив с собой Руднева. Дверь закрылась, и я осталась одна.