Глава 9

Меня всегда настораживали старые дома, у которых слишком богатое… прошлое.

Просто старые, как раз-таки, не вызывают никакого интереса – с ними всё просто. Там скрипят половицы, полно пыли и чаще всего, всё насквозь пропахло нафталином. Ты сразу видишь, где треснула штукатурка и на каком кресле давно пора перетянуть обивку.

Прошлое – вещь куда более хитрая. История таких мест умеет делать вид, что её нет, а сама смотрит на тебя со стен портретами в рамах, лежит в столах, запертая на ключ, прячется в потёртых корешках книг, в выцветших лентах на письмах и в манере слуг отводить глаза, когда в доме произносят чьё-то имя.

Дом Киснемских был именно таким, и стоило нам переступить порог, как я ощутила это.

Служанка, открывшая нам дверь, заметила, что я слишком долго рассматриваю сундук, и тотчас поспешно произнесла:

– Не извольте удивляться, это Татьяны Анатольевны, она всё никак не прикажет наверх убрать.

Странно, внучка живёт здесь давно и, видимо, уже спокойно распоряжается в доме бабушки, но всё ещё держит свой сундук у двери.

– Барыня совсем плохи? – спросила Ираида Степановна тихо, словно стеснялась.

– То лучше, то совсем худо, – сжала губы служанка. – Ночью уж думали – не дотянут до утра. А к рассвету будто отпустило. Теперь лежат. Всё о вас спрашивали… – И, кивнув, повела дальше.

Мы прошли из передней в длинный зал, где пахло старой бумагой, воском и едва уловимо – лекарствами. Под ногами пружинил ковёр, на стенах висели потемневшие портреты в тяжёлых рамах, гравюры с видами городов, которые я прежде видела только на открытках в музейных киосках или в подписи к лекциям по истории. В одном месте я остановилась.

Белград. Надпись была на французском, но узнаваема. На гравюре тянулась река, белели здания, и всё это было в таком же добропорядочном, слегка идеализированном виде, в каком люди любят сохранять память о местах, где жили, может, не очень счастливо, но зато долго.

Рядом висел маленький портрет мужчины лет сорока с небольшим. Тонкое лицо, аккуратные бакенбарды, спокойный, несколько утомлённый взгляд. Мундир сидел безукоризненно. Художник явно льстил модели, но не чрезмерно. На латунной пластинке под рамой значилось: «Иван Матвеевич Киснемский». Видимо, покойный дипломат.

– Это он? – вполголоса спросила у тётушки, слегка повернув голову.

Ираида Степановна, взглянув на портрет, кивнула.

– Да. Тут, правда, он почти на себя не похож.

– Вы его… не любили? – Вопрос получился не очень приличный, но я не успела себя остановить.

Тётушка посмотрела на меня с удивлением, потом тихо ответила:

– Уважать Ивана Матвеевича было за что. А любить… – уголок её рта едва заметно дрогнул, – это уж Капитолины Петровны дело.

Я чуть не хмыкнула. Очень правильный ответ для женщины, которая прожила достаточно долго, чтобы не путать эти два понятия.

Служанка тем временем уже ждала нас у двери в следующую комнату.

– Только, матушка, ненадолго, – шепнула она Ираиде Степановне. – После вашего ухода им может опять худо сделаться. Сил у барыни почти не осталось.

Ираида Степановна выпрямилась, поправила на плечах шаль и вошла первой.

Комната Капитолины Петровны когда-то, должно быть, была красивым будуаром. Просторным, светлым, со вкусом обставленным. Теперь всё в ней словно стянулось к одной точке – широкой кровати у дальней стены. Шторы были лишь слегка прикрыты, дневной свет просачивался мягко и делал цвета блеклыми. На столике стояли пузырьки, ложка, чашка с водой, распятие, футляр с очками и раскрытый молитвенник. У окна на кресле лежала недовязанная шаль – весьма трогательная вещь в комнате, где даже воздух уже напоминал больничный.

На постели лежала женщина. Очень худая. Настолько, что первым делом в глаза бросались руки: сухие, почти прозрачные, с резко выступавшими суставами. Они лежали поверх одеяла неподвижно, словно чужие.

А вот лицо… Капитолина Петровна, должно быть, когда-то была красива. Это ещё читалось в линии носа, в высоких скулах, в посадке головы. Но болезнь уже почти всё забрала. Кожа туго обтянула лицо, губы истончились, дыхание было неровное, с неприятно длинными паузами. Каждый следующий вдох приходилось ждать, надеясь, что тот не последний.

У меня же по привычке сработал профессиональный рефлекс – оценка ситуации. Не постановка диагноза – без осмотра и анализов об этом не стоит и думать, – а именно оценка. Такие лица я видела много раз. Конечно, не все умирающие выглядят одинаково, но у тела, из которого постепенно уходит жизнь – пропадает желание к дальнейшей борьбе. Подобное было и здесь.

Капитолина Петровна открыла глаза не сразу. Сперва будто ощутила чужое присутствие, потом с усилием разомкнула веки и несколько секунд смотрела на нас в медленном, вязком непонимании, которое бывает либо после тяжёлого сна, либо у тех, кто уже слишком долго живёт с постоянной болью. Потом взгляд её остановился на Ираиде Степановне.

– Ира… – прошептала она.

Тётушка тут же подошла к кровати, наклонилась и взяла больную за руку.

– Я здесь. Здесь, Капитолина Петровна. Не тревожьтесь.

– Чего уж мне… тревожиться, – слабо выдохнула та, и на губах у неё дрогнуло что-то вроде прежней улыбки. – Я своё… уже оттревожилась.

Голос у неё был слабый, но ум, видимо, оставался ясен. Это всегда тяжело: видеть, как тело сдаёт позиции, а человек внутри прекрасно осознаёт происходящее.

Две женщины долго смотрели друг на друга. Ираида Степановна держала сухую ладонь Капитолины осторожно, словно боялась причинить боль. Женщины смотрели друг на друга долго, и в этом молчании было больше общего, чем я могла себе представить: молодость, семья, покойный Николай Петрович Осипов – брат одной и муж другой, прежние визиты, праздники, письма, старые обиды, редкое теперь родство, пережившее мужей и разъехавшихся детей. Всё это виделось в таком проникновенном молчании.

– А это кто?.. – спросила наконец Капитолина Петровна, переводя взгляд на меня.

– Ольга, – мягко ответила тётушка. – Моя племянница. Помните?

– Помню… – медленно сказала больная. – Та самая, что… в гимназии…

– Да.

Я подошла ближе и слегка поклонилась.

– Здравствуйте, Капитолина Петровна.

Она смотрела на меня внимательно. Слишком внимательно для человека на пороге смерти. И вдруг сказала:

– Вы… бледны, словно покойница.

Я моргнула, а Ираида Степановна вспыхнула.

– Капитолина Петровна!

Но я неожиданно для самой себя едва не рассмеялась. Похоже, умирающая старуха была не только в полном сознании, но и ещё не растеряла характер.

– Это временное, – сказала я.

– Хорошо бы. – Старушка медленно перевела дух. – В доме и без вас достаточно мертвецов. Вон сколько по стенам развешано.

Вот тут я окончательно решила, что Капитолина Петровна мне нравится. Настолько, насколько может нравиться умирающая родственница, которую ты видишь впервые.

Нас усадили возле кровати. Служанка бесшумно вышла, и какое-то время в комнате слышно было только тяжёлое дыхание больной, шорох тётушкиной юбки и стук посуды где-то внизу.

Разговор сначала пошёл на самые безопасные темы. О погоде, которая наконец-то наладилась. О здоровье, которое «то хуже, то немного отпускает». О том, как давно не виделись. О письмах, на которые всё собирались ответить.

Капитолина Петровна быстро уставала, но ум у неё оставался цепким. Она расспрашивала тётушку о моём выздоровлении, о городе, о том, что слышно насчёт войны, и на слове «война» устало морщилась.

– Все мужчины любят войну, – проговорила она. – Особенно те, кого на неё уже не пошлют.

– Женщинам тоже отсидеться не дадут, – заметила я.

– Это ещё почему? – Голова Капитолины едва заметно повернулась в мою сторону.

– Потому что следом будут госпитали, раненые, перевязки. Вот там и выяснится, что дома сидеть некогда. Нужно мужчин выхаживать.

Капитолина Петровна долго смотрела на меня, потом тихо произнесла:

– В вас, Ольга, как-то слишком мало от учительницы словесности.

Я почувствовала, как тётушка рядом напряглась.

– Просто после болезни думаю по-другому, – ответила, пожав плечами.

– Это заметно.

Фраза прозвучала спокойно, но мне всё равно захотелось сменить тему. К счастью, в этот момент дверь открылась, и в комнату вошла молодая… женщина.

Не девица – именно женщина. Уже сложившаяся, вполне знающая, какое впечатление производит, и явно умеющая этим пользоваться. Первое, что бросалось в глаза, – не красота даже, хотя вошедшая, безусловно, была привлекательной, а… стиль. Светло-коралловое платье сидело безукоризненно, длинная шея была открыта ровно настолько, насколько позволяли приличия, белокурые волосы уложены в высокую причёску. Правильные черты, бледноватая кожа, тёмные глаза... Спокойные... Слишком спокойные.

– Бабушка, – сказала она, и голос её оказался неожиданно низким, ровным, почти ленивым. – Вы не устали?

Кажется… нас удостоила своим вниманием Татьяна, та самая странная внучка, которая, по словам тётушки, рисует, носит невозможные шляпы и считает себя особенной. Хотя ничего эксцентричного в ней я пока не заметила. Наоборот, она выглядела слишком… обычной для человека творческого склада – если, конечно, судить по стереотипам, а не по реальности. Но что-то в ней и правда было неуловимо не таким. Не в платье… и даже не в лице. Просто она двигалась так, словно… танцевала.

Татьяна подошла к кровати и легко коснулась пальцами руки Капитолины Петровны.

– Мне лучше, – солгала старушка.

– Это хорошо.

Затем Татьяна подняла глаза на тётушку.

– Ираида Степановна, какая честь. Простите, что не встретила вас внизу, меня не предупредили.

Говорила она безукоризненно вежливо. Но вежливость эта была холодной, и тепла в этих словах не было ни капли.

– Что вы, душа моя, – ответила тётушка. – Это мы, наверное, совсем некстати.

– В доме, где лежит умирающая, всё некстати, – спокойно сказала Татьяна. – Но я рада вас видеть.

Превосходно, подумала я. Ещё одна женщина, которая умеет произнести неприятную правду так, будто делает комплимент.

Татьяна перевела взгляд на меня. На секунду в её глазах что-то появилось. Не удивление и не недовольство... скорее небольшой интерес.

– Ольга Алексеевна, – произнесла она. – Вы оправились? Я слышала, вы были очень больны.

– Видимо, не настолько, как хотелось некоторым, – хмыкнула я.

Ираида Степановна едва заметно дёрнулась. Капитолина Петровна, напротив, тихо фыркнула. А Татьяна чуть наклонила голову – и я почти физически ощутила, как она меня… оценивает.

– Стало быть, слухи преувеличили, – выдохнула она.

– Слухи всегда стараются ради красного словца, – парировала с улыбкой.

– Не могу не согласиться.

Она села в кресло у окна, убрав вязание, взяла с маленького столика альбом в тёмном переплёте и положила его себе на колени, но не открыла. Поза её была вроде бы непринуждённая и в то же время слишком… продуманная.

Я заметила ещё пару вещей. На пальцах у неё не было следов краски. Во всяком случае, сейчас. А вот на запястье сверкнул тонкий браслет, явно не местной работы.

– Вы рисуете? – спросила я, кивнув на альбом.

Татьяна посмотрела вниз так, будто только что вспомнила, что держит его в руках.

– Иногда.

– С натуры? – решила я не дать беседе завянуть.

– Когда та этого заслуживает.

– Значит, – я старательно прятала улыбку, – Рязань вас не вдохновляет?

– Рязань, – сказала она с почти невесомой паузой, – обыденна... а вдохновение, знаете ли, вещь капризная.

С кровати донёсся сухой смешок.

– Татьяна любит говорить так, будто её уже ждёт парижский Салон.

– Бабушка, – спокойно произнесла внучка, но в её голосе явственно слышалось предупреждение. Во всяком случае, для меня.

В комнате снова стало тихо. За стеной отбили часы. Свет успел сдвинуться по полу и теперь лежал длинной полосой на ковре, в которой медленно плавали пылинки.

А мне всё сильнее хотелось встать и пройтись по дому. Посмотреть книги, гравюры, рабочий кабинет дипломата, если его вообще сохранили. Вместо этого я сидела с приличествующим случаю выражением лица и разговаривала о пустяках, хотя каждая следующая мелочь только усиливала ощущение, что одного визита здесь явно будет недостаточно.

Капитолина Петровна быстро устала. Сначала она просто начала дольше молчать между фразами, потом дыхание стало резче, а пальцы на одеяле задрожали.

– Всё, мы засиделись. Не будем более вас мучить, – поднялась тётушка.

– Сиди, – прошептала Капитолина Петровна, не открывая глаз. – Вы уйдёте, и опять останется только… этот потолок.

Она произнесла это совершенно спокойно, но у меня внутри что-то кольнуло.

Татьяна встала и подошла к двери.

– Я велю принести чай, – заявила она.

– Не надо, – еле слышно сказала больная. – От него у меня только горечь во рту.

Татьяна несколько секунд смотрела на бабушку и кивнула:

– Как скажешь…

И в этот самый момент снизу донёсся шум: тяжёлый, раскатистый стук колёс по двору, потом неожиданно громкий, захлёбывающийся лай той самой рыжей собаки, которая при нашем появлении, помнится, даже головы толком не подняла. Следом – мужские голоса, торопливые шаги по гравию, короткий, резкий окрик... Хлопнула входная дверь так, что, казалось, дрогнули стёкла, и в коридоре зашуршали юбки.

– Кто это? – спросила Капитолина Петровна, открыв глаза, и впервые в её голосе появился не усталый юмор, а тревога.

Никто не успел ответить, как дверь распахнулась настежь, едва не ударившись о стену. В комнату буквально влетела женщина в дорожном плаще, чуть запылённом понизу. Но всё внимание к себе неудержимо притягивала шляпка, настолько смелая для Рязани, что местные дамы, должно быть, уже успели осудить за неё хозяйку заочно, не дожидаясь даже личного знакомства.

Впрочем, стоило ей снять эту шляпку одним небрежным, отработанным движением, как всё остальное мгновенно перестало иметь значение. Потому что женщина оказалась красива той зрелой, уверенной красотой, которая давно и до конца осознала собственную силу и больше не трудится её скрывать. От неё веяло дорогими духами и тем особым ароматом большого мира, который в тихом уездном городе всегда кажется почти скандалом – ароматом, против которого бессильны все местные сплетни.

Евгения Ивановна Киснемская вернулась!

Я поняла это по тому, как напряглась Татьяна. И даже прежде, чем тётушка успела прошептать:

– Господи… Евгения.

Евгения Ивановна не вошла – ворвалась. Не с шумом, нет, она была слишком хорошо воспитана для этого. Так в комнату влетает не человек, а перемена погоды. Скорее всего, шторм.

– Маман, – сказала она и в одно это слово успела вместить усталость, раздражение, нежность, тревогу и плохо скрытый гнев на весь мир, заставивший её сюда приехать. – Ну вот я и здесь.

Капитолина Петровна смотрела на дочь так, будто не могла решить, видит в её визите спасение или новую беду.

А вот Татьяна… она немного изменилась в лице и… тихо развернувшись, покинула комнату, не сказав ни слова. М-да… высокие, однако, отношения в этой семье.

Хотя… может быть, дочь пошла отдать распоряжение прислуге, чтобы те подготовили комнаты для матери? Молча… не сказав ни слова.