Глава 6. Переживи всех
Переживи крик.
Переживи смех.
Переживи стих.
Переживи всех.
Я дернулась – и вот тут мне наконец стало страшно. От артефактов обычно исходит легкая прохлада, а не такой смертельный мороз. Чтобы артефакт сработал, надо раздавить его в руке, и Антон сжал мои пальцы вокруг снежинки. Холод пополз вверх по моей руке. Я тупо смотрела на снежинку, изо всех сил пытаясь не сжать пальцы окончательно, не дать ей сломаться. На снежинке были трещинки, словно она и так еле держалась, чтобы не разлететься. А мне казалось, опасных артефактов и не бывает, что все они забавные или полезные, как тот, с помощью которого я везде находила… Того парня, как же его зовут?
Вот тут я, помимо холода, ощутила кое-что странное, и меня это напугало. Я подняла взгляд на… Так, кажется, его зовут Антон. Или нет… Вроде бы Андрей. Я посмотрела на здание. Витебский вокзал. Что я тут делаю? В голове назойливо крутилось слово «Стража», но это ерунда какая-то. Глупое словечко, как из настольных игр. Я стояла около здания вокзала, было безлюдно, передо мной маячило лицо высокого парня. Нет, имя его я не знаю, показалось. Он двумя руками пытался сжать мою ладонь вокруг чего-то холодного – похоже, вокруг куска льда. Мозг отказывался понимать, что происходит. Я попыталась вырвать руку из его хватки. Он что, маньяк? Что происходит?
– Игры… – Парень собирался прибавить еще какое-то слово, но умолк. – Игры… – И опять молчание.
Холод от предмета в моей руке добрался до головы, и меня накрыла апатия. Я задумчиво, как под анестезией, разглядывала лицо парня. Он опять попытался что-то сказать, но не смог. Посмотрел на мою руку. Я тоже посмотрела – и увидела, что от моей ладони, сжимавшей холодный предмет, разлетаются голубые искры. Рука таяла, как будто все мое тело соткано из этого сияния. Я исчезала, но встревожиться не получилось. Колени подгибались, словно опускаешься на дно, под толщу холодной воды. Не так уж это и плохо – быть никем. «Ты – никто, и…» Какое-то стихотворение вроде начиналось так, но что было дальше?
– Нет, – вдруг с какой-то отчаянной, сломанной нотой сказал парень и вытащил лед из моей руки.
Я кое-как удержалась на ногах. Руку по-прежнему холодило, но она больше не исчезала, выглядела как обычно. Ледяного предмета в ней больше не было, и я сразу все вспомнила. Антон! Клан захватил Стражу, но сейчас-то в чем дело? Антон посмотрел на снежинку в своей руке и вдруг сжал ее сильнее.
– Игры за… – начал он.
Я инстинктивно рванулась к Антону и зажала ему рот ладонью, а второй рукой вырвала снежинку из его руки с силой, которой сама от себя не ждала. Она упала на мостовую, но не разбилась. Я отняла руку от губ Антона и отчаянно уставилась на него, по-прежнему сжимая его запястье.
– Ты сдурел? – хрипло спросила я.
Дровосек стоял рядом, растерянно моргая. Он годами крал артефакты из-под носа Стражи, но не сделал ни одного движения, чтобы схватить снежинку. Так она и лежала: синяя, опасная, ослепительная. У меня было от нее какое-то ужасное чувство, тяжелое, мучительно острое. Красть такое – все равно что красть бомбу, которая способна разнести весь город, и тебя вместе с ним.
Я подняла взгляд. Мне показалось, что в огромном окне Стражи, на втором этаже, там, где общий зал, я различаю сквозь стекло человеческую фигуру. Гудвин. Наверняка это он. Так вот кто отправил Антону послание в виде дубового листка… Фальшивым волшебникам только дай устроить какое-нибудь шоу. И чтобы Элли, Тотошка и Железный Дровосек плясали под их дудку, как тряпичные актеры кукольного спектакля.
Антон сделал шаг к снежинке, но я была быстрее. Подобрала ее и, ежась от отвращения, убрала в сумку, с которой по-прежнему не расставалась. Ткань тут же скрыла сияние, будто его и не было. Я боялась, что отупляющее действие артефакта будет чувствоваться даже через одежду, но нет: видимо, это работало, только когда пытаешься его разбить.
Надо скрываться, пока тут только Дровосек – остальные то ли дрались за лучшие места за столами, то ли искали припрятанные в здании артефакты, но в любом случае не показывались.
– Это артефакт? – запоздало спросил Дровосек. – Почему такой яркий?
Похоже, мыслительный процесс у него шел не особо быстро, но нам это только на руку. Я подобрала картину в раме и потащила Антона за собой. Он упирался, но как-то вяло, так что я без труда передвигала его в направлении парковки, где поперек разметки стояла его машина. Он никогда не заботился о том, чтобы аккуратно парковаться.
Дровосека явно раздирали противоречивые желания: вроде и хотелось отнять мощный артефакт, но в ворох сияющих искр превращаться было неохота.
– Э, э! – вяло крикнул он мне вслед, лихорадочно поглядывая на окна Стражи: видимо, надеялся понять, чего хочет босс.
В мире без мобильных телефонов быстро получить инструкции – проблема. Никого из товарищей, даже верного Страшилы, под рукой не оказалось, и Дровосек, шипя от злости, бросился в здание узнать у Гудвина, что делать.
– Антон, в себя приди! – прошептала я. – За руль, быстро!
Он очнулся и вытащил из кармана шорт ключ. Я уложила портрет на заднее сиденье. Учитывая, как Антон водит машину (и катер), нарисованного Журавлева даже хотелось пристегнуть, чтобы он дожил до дома, но тут дверь Стражи открылась, я брякнула портрет как попало и метнулась на переднее сиденье.
– Поехали! – завопила я.
Быстро ездить, бегать и драться – вот три таланта Антона, и пора пустить в дело первый, пока не дошло до третьего. На площадь выбежали несколько клановцев – как же странно видеть их в дверях любимой Стражи! – и в Антоне наконец-то сработал рабочий инстинкт «видишь эти рожи – скрывайся». Он резко вывернул руль, и мы выехали на проспект, не интересуясь мнением остальных участников движения. Антону возмущенно сигналили, но он давно к этому привык. Разогнался – и мы, встроившись в поток машин, полетели по проспекту. Я глянула в окно. Дровосек в сопровождении троих парней бежал к парковке. Интересно, что им сказал Гудвин: «Верните Антона», «Верните снежинку» или «Верните эту охамевшую девчонку»?
Когда Стража исчезла за поворотом, я решилась глянуть на Антона. Он смотрел перед собой, сжимая руль до побелевших костяшек. Не буду пока его трогать. Я заглянула в сумку, чтобы проверить, как там снежинка. Она не холодила ногу через ткань, не оказывала странных эффектов, лежала тихо, не напоминая о себе. Я осторожно вытащила ее, прикрывая рукой, чтобы не ослепить Антона за рулем. Даже красивая, когда не пытается лишить тебя памяти и превратить в ворох сияющего пепла. От воспоминаний я до сих пор содрогалась. Я держала ее на открытой ладони – если я верно поняла правила обращения с артефактами, так он не должен сработать. И что с ней теперь делать? Стражи нет, артефакт сдать некому. Не хранить же ее в бардачке машины! Антону тоже не отдашь – не знаю, как он собирался помочь делу, разбив эту штуку сам.
Мы свернули на какую-то улицу, потом еще на одну и еще. Там Антон затормозил, меня швырнуло вперед, и я от неожиданности чуть не сжала снежинку. Отдернула руки, и она упала мне на колени. Ну, хоть не разбилась! Мы стояли в тишайшем переулке: он был узкий и какой-то квадратный, его ширина мало отличалась от высоты двухэтажных особнячков по обеим сторонам. Один дом был совсем разрушен, мостовую прорезала широкая трещина: типичный сувенир от волшебной двери, которая слишком долго простояла открытой. Позорище, конечно, что Стража до такого дошла.
– Что это за штука? – негромко спросила я и убрала снежинку в сумку. – Я почувствовала, что просто… Забываю, что ли. Как будто не узнаю ни тебя, ни то, что вокруг. Наверное, так себя чувствуют старики, когда у них с головой проблемы.
– Он сказал, это первый артефакт, – монотонно проговорил Антон. – Что ты исчезнешь из города и забудешь про нас. Но я попытался его сжать – и вообще ничего не почувствовал.
– Ты надеялся, что он тебя убьет и не придется решать проблемы? – Я снисходительно посмотрела на него. – Не знаю, кому бы от этого стало лучше.
Антон резко вылез из машины, я тут же последовала за ним. Он сел на скамейку у одного из подъездов заброшенного дома – в палисаднике до сих пор пышно цвели белые и персиковые мальвы. Я опустилась рядом. Ну и мрачное местечко Антон выбрал для отдыха после погони! Как будто хотел, чтобы даже тут все напоминало об ошибках. Антон запустил руку в карман, и я уже испугалась, но он просто вытащил почталлион. Потряс его. Плоская ретромашинка выглядела мертвой, экран не горел, тут даже кнопок не было, чтобы на них нажать. Антон размахнулся, будто хотел швырнуть его о стену, потом пожалел и сунул машинку обратно в карман.
– Бывает и хуже, так? – бодро сказала я, чтобы поскорее забыть о том, как жутко перепугалась около Стражи. – Никто из ваших не умер, все разошлись по домам. Надо пораскинуть мозгами и решить, как разобраться с Кланом.
И вот тут Антон взорвался.
– Ты чокнутая? – заорал он, будто гнев копился внутри полдня и наконец пробил плотину. – О чем ты вообще? Я тебя чуть не убил, второй раз чуть тебя не убил, а ты…
Я вздохнула, не зная, как ему объяснить: когда сам хлебнул проблем, начинаешь спокойнее относиться ко всей фигне, которую творят люди, пытаясь вырваться со дна. Неприятности отскакивают от меня, как теннисные мячики от стены. Ну, кроме случаев, когда мужчины опасного вида загоняют меня в угол. Антон к этой категории почему-то не относился даже со смертельным артефактом в руках.
– Ну не убил же. Это Гудвин приказал тебе сделать? Все еще кормит тебя обещаниями вернуть мать?
– Ненавижу тебя, – отчаянно выплюнул Антон.
– Я знаю, – грустно сказала я.
Он дышал так тяжело, что я решила ему помочь, пока он не треснулся головой о стену здания или не сделал что-нибудь такое же драматичное и глупое.
– Слушай… – осторожно начала я. – В тот раз Гудвин сказал, что вернет ее, если ты возьмешь у него артефакт и откроешь дверь, которая отправит меня домой. И явно обманул, иначе ты бы такой грустный не ходил. Потом ты помог Гудвину захватить Стражу, и это, конечно, отстойный поступок. Но если б мне предложили вернуть маму, я бы, может, и не такое сделала. А еще он велел тебе избавиться от меня окончательно, чтобы я точно не вернулась. Понятия не имею, чем я ему так насолила. Видимо, козлу не нравится, что кто-то может так ловко закрывать двери. Ты попытался, но тебе стало меня жалко – спасибо, кстати, – и ты не стал этого делать.
Антон в течение всей моей речи смотрел на меня с пламенеющей ненавистью. Похоже, его бесило, что я верно поняла его трагические метания. Не зря он любил поэзию: думал, что он весь такой таинственный и никем не понятый Маяковский. «Я из-за тебя, между прочим, кучу стихов прочитала», – подумала я, но чувствами лучше ни с кем не делиться, целее будешь.
– Для этого Шерлоком Холмсом не надо быть, – сказала я. – Эх, я могла бы учиться в каком-нибудь университете…
– Это было его последнее условие, чтобы вернуть мою мать, – выдавил Антон. – Ты разбиваешь снежинку и сваливаешь отсюда наконец.
Вот как… Я замерла – и вдруг посмотрела на все это будто со стороны. Явилась, как избалованная девчонка, как туристка, просто потому, что мне этого хотелось. Вдруг Гудвин правда вернет Антону мать? В конце концов, это волшебный мир. Антон так по ней скучает, а я…
– Гудвин узнает, если ты выполнишь условие?
– Гудвин знает все, – горько сказал Антон.
– Ой, да он обычный человек, ничего он не знает. Его власть – это деньги и немного смекалки. – Я серьезно посмотрела на Антона. Когда решаешься что-то сделать, сразу становится легче. – Смотри, действуешь так: отдашь Гудвину это.
Я сняла с плеча сумку. В конце концов, это просто вещи. Все стало не важным: мобильник, паспорт. Да и вряд ли они переживут, если я превращусь в сияющую пыльцу. Может, это и ошибка. А может, Антон улыбнется наконец, если к нему вернется единственный человек, которого он любит.
– Не знаю, как еще ему доказать, что ты все сделал. Скажешь, сумка – это все, что от меня осталось. Только сначала вынь оттуда кое-что, там подарок для тебя.
Я достала из сумки снежинку. От прикосновения к ней меня аж передернуло, но иногда приходится делать и неприятные вещи. Не хотелось уходить отсюда, не хотелось забывать про волшебный город, но есть в жизни вещи важнее моих желаний. Разбитое сердце Антона, например.
– Ты не договорил какую-то фразу про игры. Она нужна, чтобы сработало, да? Произнеси до конца, я повторю.
Антон тяжелым взглядом смотрел на меня:
– А если снежинка тебя вообще убьет?
– Не рискнем – не узнаем. В прошлый раз козел не соврал, я вернулась домой. Ну?
Антон скользнул взглядом по моему лицу. Потом вытащил снежинку из моих пальцев, размахнулся и швырнул ее о стену ближайшего здания. Снежинка звякнула, как хрустальный бокал, и неожиданно легко рассыпалась на осколки – а когда Антон пытался сжать вокруг нее мои пальцы, она будто сопротивлялась.
Осколки не растаяли, так и остались лежать на мостовой. Я в шоке посмотрела на Антона.
– Если хочешь домой, иди, – без выражения проговорил он. – Гудвин сказал, если ты попадешь сюда второй раз, значит, ты поняла, как открывать двери, и тебя будет не остановить. Но вот этого я делать не буду. У меня уже есть ошибка, которой я не могу себе простить: я не удержал маму, когда она падала, из-за этого все теперь и… – Он на секунду замолчал, снова овладел голосом и продолжил: – Второй я не хочу. Я найду другой способ ее вернуть. Она жива, все получится.
Уверенность в его голосе была слишком нарочитой и бодрой, словно он пытался убедить самого себя. А еще я заметила, что он нервно погладил карман – и сразу убрал руку. Да что у него там?
– Я найду способ ее вернуть, – упрямо повторил Антон, не глядя на меня. – Извини, что все это устроил. Просто… От надежды поехал крышей. Я все исправлю и разберусь с Гудвином. Больше никаких сделок. – Он встал. – А теперь открой дверь и иди домой, Ромашка. Здесь опасно, он не успокоится. Почему-то он тебя ненавидит.
– Ну хоть что-то у вас с ним есть общее, – слабо фыркнула я.
Мне было так тоскливо, что я поняла: вот сейчас я и правда смогу открыть любую дверь. За свою жизнь я не боялась, но это было даже хуже. Я так редко разрешала себе чего-то хотеть – и боялась даже признаться себе, насколько сильно хочу остаться здесь.
Вот только я здесь не нужна. Антон не хочет быть убийцей, это правда не для него, в душе он слишком добрый. Пора оставить его в покое.
Я опустила голову, чтобы не разреветься. Буду сдержанной. Повесила сумку на плечо, сосредоточенно зажмурилась – и мне показалось, что кончики пальцев запульсировали. Я открыла глаза. Контур двери медленно проступал прямо передо мной: родной, сотканный из голубого сияния. Створка приоткрылась, и я осторожно потрогала сияние в проеме. Нехолодное. Да, эта дверь определенно вернет меня домой. Пора идти. Антон сел обратно на скамейку, завороженно глядя на дверь.
– Так вот почему он тебя боится, – тихо сказал он. – Ты действительно можешь все.
Я помялась около двери. Потом запустила руку в сумку, осторожно подошла к Антону и поставила рядом с ним коробку из-под печенья. Дома я полгода придумывала речь, с которой вручу ее, но сейчас все вылетело из головы, и я просто сказала:
– Вот.
Он искал эту коробку много лет до нашего знакомства, так что сейчас сразу узнал, и лицо у него застыло – подозрительное, недоверчивое и дикое. Мне показалось, что Антон и коробку сейчас в стену швырнет. Но все-таки он ее открыл, не ожидая ничего хорошего, как ребенок, которому дают конфету, а он привык, что фантик всегда оказывается пустым, когда его развернешь.
Коробка пустой не была. Она была наполнена разными ключами – каждый окружен слабым голубым сиянием, которое не гасло даже в реальном мире. Подарок, который мама оставила Антону в тот день, когда Гудвин толкнул ее за дверь.
– Прости, что не отдала сразу. Как-то все… Момент выбирала.
– Где ты их нашла? – глухо спросил Антон, не отводя глаз от ключей.
– Трудно объяснить. – Ну здравствуй, неудобный вопрос. – Они были там, где ты и думал: тайник внутри ступеньки около фонтана. Просто они были в другом Петербурге – том, который, ну… – Ладно, рано или поздно придется произнести это слово. – Настоящий.
А вдруг я этим подарком еще хуже ему сделала? Но нет, уж лучше хоть что-то понимать. Они никогда не смогут победить Гудвина, не понимая, как устроен этот город.
– Я не знала, как объяснить, поэтому сразу не отдала, – еле слышно сказала я. – Извини.
Приоткрытая дверь спокойно пульсировала светом рядом со мной, ожидая, пока я войду. Я только сейчас заметила, что рядом с ней на земле лежит артефакт – упустила момент, когда он появился. Зеркальце, сплетенное из сияния. Я подобрала его и, не выдержав, посмотрелась. Ничего особенного – просто размытое отражение моего лица. Я положила зеркало на скамейку рядом с Антоном.
Дверь была прямо передо мной – тишайшая, совсем не шалит и ничего не ломает. Я повернулась к ней. Помедлила. Конечно, гораздо круче уходить, не оглядываясь, но я не смогла. Уже почти сделала шаг, но покосилась на скамейку. Антон сидел поставив локти на колени и уткнувшись лицом в руки. Плечи конвульсивно вздрагивали, но он не издавал ни звука. Я замерла на месте. Он что, плачет? Наверное, маму вспомнил. Надо уйти, чтобы его не смущать: Антон из Стражи просто орет на всех, спасает город и никогда, никогда не плачет. Но нет, это выше моих сил. Не могу уйти. Вид у него… Как будто он устал до смерти. В такие моменты хочется, чтобы кто-то утешил. С другой стороны, вряд ли тот, кого ты ненавидишь.
Нет, не могу. Я в несколько шагов дошла до скамейки, брякнулась рядом с Антоном и обеими руками обняла его. Ребра под моими руками ходили ходуном, и я прижалась к ним щекой.
– Ну, эй, – забормотала я. – Тихо, ну чего ты. Мне так жаль твою маму, прости, прости меня. Тихо, Антон. Все будет хорошо.
На этом он почему-то перестал сдерживать рыдания и начал захлебываться ими в голос. Я гладила его сгорбленную спину, постыдно пользуясь шансом сидеть так близко.
– Прости, – тихо сказала я в его футболку. Антон давился слезами и ответить не мог, поэтому я беспомощно прибавила: – Я сейчас уйду, сейчас… Минуту посидим – и можешь дальше меня ненавидеть.
– Да не ненавижу я тебя, ты вообще тупая? – простонал он: я едва разобрала слова.
– Ты сам сказал.
– Да я много чего говорю, и все хрень какая-то! Так тебя ненавижу, что… – Он подавился слезами в буквальном смысле и закашлялся, с трудом отняв руки от лица. Его трясло. – Что продолбал шанс вернуть маму, чтобы тебя спасти!
– Ну, вот настолько ты хороший человек.
– Ой, иди ты в жопу! – заорал он так, что, если бы в этом доме кто-нибудь еще жил, они бы уже высунулись из окна. – Я? Хороший человек? Да пошла ты…
Его как будто подбрасывало на реактивном топливе гнева, и он летел на нем со скоростью света в неизвестном направлении. Он прокричал еще несколько матерных пожеланий, потом исчерпался и без сил повесил голову. Я в лицо ему не смотрела, так и сидела, обнимая изо всех сил. Лучше пусть злится, чем грустит.
– Я не хочу уходить, – жалко, еле слышно сказала я.
Говорить о своих желаниях очень страшно. Пусть сделает вид, что не слышал. Антон приобнял меня своей бесконечной рукой за плечо и встряхнул.
– Что значит «не хочешь»? Какого лешего тебе вообще тут делать?
– Я соврала. Дверь сюда не случайно открылась. Ну, в этот раз. – Я прижалась лицом к его футболке, позволив себе минуту слабости. Никому не выдаю правду о себе, но сейчас мне невыносимо, до дрожи хотелось, чтобы он меня понял. – Я полгода искала способ сюда попасть.
– Зачем?!
– Мне здесь было хорошо. Мне никогда еще не было так хорошо, как здесь.
Антон с трудом оторвал меня от себя, и я с сожалением выпрямилась. Он был весь опухший, лицо мокрое.
– Можно я останусь еще на день? – умоляюще сказала я. – Пожалуйста! Я не буду тебя доставать, я помогу всем, чем смогу, я буду закрывать двери, я все сделаю, просто потерпи меня еще один день. Мне плевать, что это опасно, ты даже не представляешь, насколько тут лучше, чем… Там.
Лицо у него стало беспомощное. Он обеими руками взялся за мою голову, и я дернулась всем телом, думая, что он сейчас стащит меня со скамейки и треснет головой о ближайшую стену, но он просто коснулся лбом моего лба и закрыл глаза.
– Как тупо, – севшим голосом сказал Антон. – Ты всесильная на хрен богиня, очень тебе нужно мое разрешение.
– Ну уж, не преувеличивай, – пробормотала я и тоже закрыла глаза. Сидеть так было волнующе. – Потерпишь меня денек? Клянусь, я буду полезной. А потом уйду.
– Уж как-нибудь потерплю.
Я отстранилась. В голове как будто все отмыли до скрипа, я готова была горы свернуть. За день можно многого добиться. Я подошла к двери, которая по-прежнему даже травинку рядом не колыхнула, и закрыла ее.
– Что вам нужно, чтобы разобраться с Гудвином, так это я. Я еще не знаю, как это сделать, но сейчас подумаю.
Хотелось орать от счастья. Я буду жизнерадостной, полезной и незаменимой, ничем ему не помешаю – лишь бы он не прогонял меня отсюда еще один день. Антон сунул артефакт-зеркальце в карман. Бережно подобрал со скамейки коробку с ключами.
– Спасибо, Ромашка, – пробормотал он, поглаживая коробку. – Это… Нет слов.
– Почему Ромашка?
– Твоя желтая куртка, помнишь?
Конечно, я помнила. Желтая куртка, покрашенные в белый цвет волосы. Мило, что он придумал мне прозвище, но почему такое дурацкое?!
– Почему хотя бы не Лютик? Это тоже желтый цветок.
– Для звания Лютика надо уметь петь.
– Ого, у вас тут компьютерные игры есть?
– Есть книги.
– Может, я акация! Или бегония! Ромашка – это что-то глуповатое! Ужасно.
Антон потер лоб и посмотрел на меня более искренне, чем когда-либо.
– Что нам теперь делать? – спросил он так, будто я должна знать ответ.
– Предлагаю свергнуть Гудвина. Он меня бесит. Хитрый, фальшивый колдунишка. Обычный бандит, а самомнение…
Брови Антона поползли вверх. Похоже, в исполнение моего плана он не очень-то верил, но я продолжала:
– А еще я подумала… Если я много чего могу, вдруг у меня получится помочь тебе, ну… – От неловкости перехватило дыхание. – С мамой. Если она жива, из меня помощник точно лучше, чем из Гудвина. Я тебя не подставлю. Сделаю все, что возможно.
Антон длинно выдохнул. Я уже знала его достаточно, чтобы понять: он все время думает о ней. Даже если сейчас он почему-то так добр, что согласился потерпеть меня, мысли о матери его не оставят. Я обязана помочь ему, вот только…
– Можно неудобный вопрос? С чего ты вообще решил, что она жива? Она ведь упала за дверь, а у вас таких людей считают…
– Погибшими, – договорил Антон за меня, поняв, что у меня язык не поворачивается произнести это слово. – Я тоже так думал. Но Гудвин показал мне вот это.
Он вытащил из кармана помятую фотографию и продемонстрировал мне. Я взяла ее, аккуратно, чтобы не измять еще больше. На фотографии незнакомая женщина в очках сидела в кафе. Короткие русые волосы, худощавое лицо из тех, что стареют медленно и незаметно, так что точный возраст не определить.
– Мама здесь старше, чем я помню, – с ноткой отчаяния, которой я раньше от него не слышала, сказал Антон. – Значит, она жива.
О, наивное дитя, живущее в мире без высоких технологий!
– Антон, слушай… Гудвин мог отфотошопить ее давнее фото. Две минуты, и готово. А, ты же не знаешь, что это… Короче, в моем мире – а Гудвин точно может туда ходить, раз спрятал там ключи – каждый может отредактировать фотку как угодно. Фотография вообще ничего не доказывает. – Я встряхнула Антона за запястье, пытаясь стереть отчаяние с его лица. – Но мы все выясним! Просто не верь Гудвину, он обманщик. Мы лишим его власти, а потом узнаем, что там с твоей мамой. Он нам не нужен, чтобы ее спасти.
Антон выдавил блеклую улыбку:
– Еще какие-то планы или это все?
– Нет, еще я есть хочу. У вас тут где-нибудь корейская еда найдется?
– Какая корейская еда? У Гудвина контроль над Стражей, тысячи артефактов, сотни людей, подкупленные власти! Он знает все, в конце концов.
– А у нас есть… Так, а что у нас есть…
– Три трюкача? Класс.
– Пять. Три плюс мы с тобой.
– Я не трюкач.
– Ты в феврале на моих глазах снег с Невы поднял в воздух.
– Это было один раз за пятнадцать лет. И получилось случайно.
– Ну, значит, может еще раз случайно получиться! – Я чувствовала бурный энтузиазм: я снова нужна, я особенная.
– Свергнуть Гудвина невозможно, как ты собираешься…
– Пока не знаю, надо подумать. А думается лучше всего за едой. – Я встала. – О, и погоди-ка. Знаешь, что еще у нас есть?
Я подошла к осколкам снежинки, которые так и лежали у стены, как битая бутылка. Сейчас, когда снежинка больше мне не угрожала, я чувствовала – или мне просто казалось? – исходящую от нее печаль. Она лежала, как брошенная игрушка. Вот теперь она почему-то куда больше напоминала снежинку из тех, что вешают на новогоднюю елку. Ярко-синие сияющие осколки чуть померкли, и теперь, успокоившись, я вспомнила главное: артефакты всегда добрые. И двери тоже. Они не желают никому зла. Они игривые, они шалят, но никогда не хотят навредить. Может, и снежинка на самом деле не для того, чтобы развеивать людей в сияющий прах?
– Ей грустно.
Я опустилась на колено, чтобы лучше разглядеть искрящиеся осколки.
– Ой, ну ты и… – Я вопросительно глянула на Антона, и он закатил глаза. – Не говори, что тебе еще и смертельный артефакт жалко. Бесишь! Найди себе одноглазого кота и будешь с ним носиться.
Но это уже было скорее ворчание, чем ругань. Я фыркнула и потянула руку к снежинке. Почему-то так и тянуло подобрать осколок, рассмотреть получше, но, когда мои пальцы приблизились, осколки начали двигаться друг к другу, словно их притянуло магнитом. Я взвизгнула и отдернула руку, но снежинка просто собрала себя обратно и на этом успокоилась. Лежала на асфальте целенькая, только с прожилками там, где сошлись осколки. Я почувствовала над ухом дыхание и повернула голову. Антон потрясенно смотрел на снежинку. Потом покосился на меня.
– Что ты такое? – медленно спросил он, разглядывая мое лицо.
Я хохотнула и быстро встала.
– У себя дома, в общем-то, никто. Ты – никто, и я – никто.
– Вместе мы – почти пейзаж, – закончил Антон.
Помнит!
– Ладно, идем. Я ее возьму, все-таки ценность. – Я торопливо подобрала снежинку и убрала в сумку. – Как бы назвать наш клуб… О, кстати, есть слово для стражников, которые не трюкачи, а все остальные?
– Артефакторы. Потому что работают не с дверьми, а с…
– Да ясно, ясно. Так, «артефакторы»… Нет, знаешь, название для клуба так себе, слишком длинное. Над брендом придется еще подумать.