Глава 8 · (Басаргин)

Чтобы очухаться, пришлось приложить немало усилий. Мозг подавал сигналы, сознанию, которое никак не могло ухватиться за ускользающую мысль.

Я должен был прийти в себя немедленно, но не мог понять, почему.

Открыв глаза, почти сразу наткнулся на причину. Она вполне расслабленно дрыхла напротив, натянув в этот раз одеяло до подбородка. И это пока я рвался из несознанки, чтобы защитить стерву от себя самого.

С чего вдруг я велел Вяликову убить ее? Хер знает. Будто помутнение нашло.

Я злился. Хотя нет. Я был в ярости. Кто-то посмел сунуться ко мне на моей же территории. Это не просто покушение — это показательное пренебрежение. Попытка продемонстрировать силу, задев самого неприкасаемого человека области.

Как назло, в погоне парни сильно помяли стрелка. Шанс на месте вычислить наглую тварь, заказавшую меня, неумолимо ускользал. Это бесило. До дрожи. До пелены перед глазами.

А потом Рогозина. Вздумала прилюдно оспаривать мой приказ! Пришлось заставить ее подчиниться.

В голове, замутненной гневом и болью от раны, которую я решил не афишировать, навязчиво пульсировала мысль: может ли Маша быть причастна еще и к покушению?

Гнал от себя это наваждение.

Но возвращался к нему снова и снова.

Потому что этот вопрос вызывал приступ ноющей боли где-то внутри. И это не было связано с ранением.

Ведьма еще и сразу наемнику приговор подписала. Это сейчас я понимаю, что у него действительно не было шансов. А тогда… Тогда решил, что Рогозина просто соломку себе подстилает. Чтобы навсегда заставить стрелка замолчать, а потом невинно хлопать глазками.

Собственная реакция на предательство этой женщины пугала. Захотелось доказать всем и себе самому, что могу принять любое решение на ее счет. С холодной головой. С холодным сердцем.

Глупый порыв исчез достаточно быстро. Но я успел отдать приказ. И больше не успел ничего, потому что чёртова рана утянула меня в бездну.

Первая связная мысль после пробуждения: если она мертва, я перережу Вяликову глотку. Вдоль позвоночника растекся липкий ужас от предчувствия необратимого. На лбу выступила испарина. Еще и бок жутко болел. Такое ощущение, что с пулей было лучше.

Собрался окликнуть кого-нибудь, но, повернувшись, увидел ЕЁ.

— Какого чёрта? — вырвалось у меня.

Будить Машу не собирался. Ругаться тоже. Просто облегчение и шок смешались, выплеснувшись ядерным коктейлем в кровь.

Как ей удалось выжить? Да еще и убедить парней оставить нас наедине. Каким образом эта женщина подчиняет всех вокруг?

Хотелось завалить ее вопросами. Но тогда пришлось бы признать, что был не в себе, отдавая распоряжение.

Чёрт. Много лет я потратил на то, чтобы справиться с природной вспыльчивостью и научиться в любой ситуации сохранять здравомыслие. Но два дня в компании Марии Алексеевны Рогозиной сорвали выстраиваемую годами выдержку к херам.

Научиться медитировать что ли?

— Кто подпустил тебя ко мне? — спросил раздраженно.

— А кто мог не подпустить меня? У тебя же нет заместителя, господин «Явсёсам». Или ты про Лёху, который должен был меня пристрелить? — злобно прошипела ведьма.

Да уж. Я и раньше не особо набирал очки в ее глазах, а теперь мне и подавно ничего не светит.

Еще и находит силы язвить. Я бы, на месте Рогозиной, себе в другом боку дырку проделал для симметрии и профилактики тупых решений.

Осматривая шов, Маша ощутимо надавила, вызвав приступ резкой боли. Специально, сучка, по лицу вижу. Хотя чего уж, заслужил, развлекайся, девочка.

Оставалось только сдерживать, рвущиеся наружу стоны, пока моя стерва отводила душу.

«Моя», Басаргин? Серьёзно?

— Что ж, отлично. Поправляйтесь. И коли уж вы в сознании, сообщите соколикам за дверью, что милуете Марию Алексеевну, да велите отпустить к себе в кроватку. А то, признаться, от этой раскладушки окаянной спине звездец.

Еле сдержался, чтоб не расхохотаться. Только, потому что понимал — время для смеха не подходящее.

Как в этой до одури красивой женщине уживается интеллект, стальная выдержка, дерзость и вулкан из эмоций? И как, узнав ее, остаться в своем уме?

Кстати говоря. Теперь я понимал, насколько тупым решением было пытаться пудрить ей мозги. Фальшивые улыбки вмиг раскусила. Поняла, что у меня какой-то тайный интерес.

Нужно говорить правду. Дозированно. Создать впечатление, что открываюсь и стараюсь доверять. А заодно посмотреть, как она будет изображать неосведомленность…

Так…

О чём я?

Мысли улетели.

Потому что ведьма двинулась обратно к раскладушке, взмахнув подолом… моей рубашки? Витая в своих мыслях, я не обратил внимание на внешний вид Рогозиной.

Зато теперь как маньяк скользил взглядом по ее голым ногам, представляя, что скрывается выше. Переведя взгляд на грудь, заметил слегка проступающие соски. Так… Где лифчик, Мария?

А что если…

Увел глаза вниз. Непонятно. Но я уверен, что внизу тоже… ничего.

Твою мать!

Как теперь держать голову холодной, зная, что она в моей рубашке на голое тело? Почему-то эта мысль запустила в организме цепную реакцию из обжигающих импульсов. Фантазия подсказывала, какая ее кожа на ощупь. А непонятный темный инстинкт на дне подсознания выплыл наружу, довольно скалясь. Кричал, что так и должно быть. Моя комната. Моя рубашка. Мой запах. Моя женщина.

Слегка тряхнул головой, заталкивая эту чушь обратно.

Разговор прошел неплохо. Даже несмотря на то, что не сдержался и решил проверить теорию по поводу трусиков.

Интересно, а это нормально — заиметь стояк сразу после операции?

Ладно. Отложим все вопросы до завтра.

* * *

Утро встретило новой порцией боли.

Тяжело дыша, попытался абстрагироваться и снова забыться сном. Не получалось.

— Сейчас, потерпи, — услышал заспанный голос и открыл глаза.

Маша набирала в шприц какой-то препарат.

— Повернись на бок осторожно, — сказала она, положив руку мне на плечо, чтобы помочь.

Почувствовал, легкое прикосновение где-то в области копчика. Маша поддела резинку моих боксеров, потянув вниз.

— А я смотрю, у тебя навязчивая идея раздеть меня, — усмехнулся, сцепив зубы.

— Ой, Басаргин, не льсти себе. Тем более, я видела тебя изнутри. В прямом смысле. Вряд ли голый зад сможет с этим конкурировать. Все, ложись обратно.

— А укол?

— Уже сделала.

— Даже не заметил.

— Трепаться надо меньше.

— А что это хоть?

— Обезболивающее. Сейчас полегче станет. Позову Игоря, попробуешь встать. Надо расхаживаться. Сходишь в туалет, в душ. Только шов не намочи. Потом антибиотик уколю.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и умчалась из комнаты, оставив меня в замешательстве. Никак не мог понять: откуда это тепло, растекшееся сладкой патокой в груди. Какое-то простое чувство, но новое для меня. Незнакомое. Непривычное.

Забота.

Услышала, что мне плохо, подорвалась. И я отказываюсь верить, что это лишь докторские инстинкты. И меньше всего на свете хочу, чтобы это оказалось притворством.

Глупо, наверное. Но я — ребенок, выброшенный в роддом сразу после рождения. Одиночка. Чудовище, которым можно пугать детей. Я — Демид Басаргин, и в моем мире забота — лишь слово.

Конечно, можно сказать, что с Ратмиром мы заботимся друг о друге. Но это другое. Братское. Мужское.

А тут… Одно ее «потерпи» чуть не расплавило меня до самого нутра.

Плохо. Очень плохо. Очень-очень-очень плохо, Басаргин.

Додумать мысль я не успел, так как в комнате появился Котов.

— Доброе утро, Демид Александрович! Марь Алексевна сказала, чтоб я помог вам подняться, — сказал он, с опаской глядя на меня.

— Ты серьезно? — с сарказмом посмотрел на Гошу. — Уж я как-нибудь сам.

— Тогда я… пойду?

— Расскажи, что случилось после моей отключки.

— Вы имеете в виду, когда Лёха… — Котов затих, подбирая слова.

— Всё.

— Ну, Лёха собирался Марь Алексеевну… того… типа вы приказали. Мы с пацанами охренели. А она говорит: «С чего бы Басаргину такие приказы тайно давать?» И Лёхе предъявила, что он и сам хочет вас угробить, раз собирается грохнуть её, которая может помочь.

С каждым новым словом мои брови ползли все выше. Находясь на прицеле, напуганная, растерянная, она… быковать пыталась? Смогла убедить пацанов сохранить ей жизнь. Причем не истерикой и соплями, а здравыми доводами. У этой женщины вообще нервы-то есть?

— И что, вы так легко поддались на уговоры?

— Да вы бы слышали, Демид Александрович! И про то, что она — ваш единственный шанс. И про то, как мы потом будем искать работу, если вы мертвым найдетесь. Да и придумала толково, как сюда врача притащить, чтоб он дело сделал и ничего не понял.

— Стоп! — рявкнул я. Какого врача?

— Из клиники Марь Алексевны. Она сказала, что нужен хирург, кровь для переливания и всякая там мутотень… — Котов проследил за моим нахмурившимся лицом и затараторил. — Вы не подумайте! Я сразу сказал, что нельзя. А Марь Алексевна, говорит: «Врачу — мешок на голову. Басаргину — ширму. Никто ничего не поймет». Так и сделали. Привезли мужика, в пустую комнату завели. Вас выше пояса за ширмой спрятали. Быстро дело сделали. А потом так же тихо и с мешком на голове хирурга в клинику вернули.

— Какого хера, Котов⁈ Я вырубился на несколько часов, а вы вложили свои яйца в руки бабе, которую два дня назад еще знать не знали? Вы что, совсем долбанулись?

— Демид Александрович, вы извините… Марь Алексевна спросила, кто принимает решения, когда вы… недоступны. А такого человека среди нас нет.

— Поэтому вы все зассали брать на себя ответственность, с радостью переложив ее на женщину?

— Она просто знала, что делать… Как-то так… А наш лекарь трубки не брал…

— Я понял! — раздраженно прервал его блеяние. — По стрелку что-нибудь узнали? Или разборки вы тоже на Марию скинули?

— Никак нет, Демид Александрович! — вытянулся Котов, избегая смотреть мне в глаза. — Осмотрели территорию, нашли точку, с которой он стрелял. Следы там только наемника. Телефона при нем не было. Ствол чистый. Никаких концов.

— Получается, непонятно кто и почему решил грохнуть меня несуществующим оружием? — всё это начинало не на шутку бесить.

— Получается, что кто-то очень постарался, чтобы мы не вышли на след.

— По проблемам Зеленых есть новости? — решил сменить тему, чтобы выдохнуть.

— Нет. Вчера перевозка прошла спокойно. Наши контролировали от и до, но ни одного лишнего шороха не было.

— Да твою ж мать! — не сдержавшись, долбанул кулаком по прикроватной тумбе, что моментально отдало резкой болью в боку. — Чёрт.

Права Маша. Надо вставать, да поскорее. А то становлюсь слишком изнеженным. В конце концов, это просто дырка в боку.

— Значит так. Охрану периметра усилить, смотрящих камеры сменять каждые два часа, чтоб они свои носы от мониторов ни на секунду не отрывали. Следующую партию Зеленовского бабла везем так же с сопровождением. И насчет моего ранения, чтоб и полслова не просочилось никуда. Демид Басаргин жив, здоров и неприкасаем. Понятно?

— Да. А что насчет…

— Чтоб ни один волос с неё не упал. И глаз не спускайте.

— Понял.

Котов спешно скрылся, а я, усиленно стараясь не кряхтеть, начал подниматься на ноги.

Спустя долбанные семь минут смог наконец-то оказаться в ванной. Кое-как привел себя в порядок, стараясь не намочить шов. И хотя было трудно, неудобно и долго, самочувствие ощутимо улучшилось.

Когда я стоял у кровати, неловко натягивая свободные спортивные штаны, раздался яростный стук в дверь. Это точно не кто-то из парней.

Поскольку распространяться о ранении я не собирался, схватил с постели плед, накинул на себя, прикрывая повязку, и двинулся к двери.

— З-з-з-дравствуйте, Демид Александрович! — пискнул, стоящий на пороге повар.

Интересно. Он работает на меня уже года три. Но ни разу не пришел без приглашения в комнату или кабинет. Да и заговаривать лишний раз не пытался. Кстати, поэтому и продержался в должности так долго. Нелюбопытный и ненавязчивый. То, что нужно.

В этом доме часто ведутся разговоры не для чужих ушей. Именно поэтому персонал здесь находится только в мое отсутствие. Так риск утечки сведен к минимуму. Никто ничего не услышит и не увидит. А это отличная гарантия для сотрудников дожить до естественной смерти.

— Чем обязан, Вениамин?

— Вы извините пожалуйста, что потревожил. Я прекрасно понимаю, что вы отдыхали, наверняка были напряженные дни и…

— Вень, — окликнул повара, останавливая этот бессмысленный поток, — к сути.

— Ваша… гостья. Могли бы вы попросить ее держаться подальше от моей кухни? — Вениамин злобно свел брови к переносице, чего я никогда у него не наблюдал. — Пришла, стала раздавать указания: тут не соли, тут не перчи, это выбрось, бульон говяжий свари. Я же готовлю вам много лет — никаких нареканий! А тут оказывается, что все не так, потому что заявилась какая-то…

­ Моей кухни, — резко произнес я.

Договорить ему я не дал. Во-первых, чтобы не вмазать по роже. Кулаки-то зачесались. Во-вторых, потому что, понял, что Маша просила его приготовить диетическую еду из-за моего состояния. И, видимо, о том, что меня подстрелили, Вене не сказала (нужно будет узнать, почему). А этот аленький цветочек нихрена не понял и разобиделся, решив, что его стряпню критикуют.

— П-простите? — растерялся он.

— Держаться подальше от МОЕЙ кухни. Не твоей.

— Да, конечно, — промямлил, опустив взгляд.

— Не мог бы, — Веня в шоке и непонимании снова уставился на меня. — Если Мария считает, что твои блюда нуждаются в доработке — ты их доработаешь. Если она считает, что нужно приготовить что-то другое — приготовишь. Ты — наемный работник. Работай. Мне на твою стряпню было похер, вот и предоставлял свободу действий. Но раз в доме появилась женщина, придется привыкать к переменам, — твердо договорил я, добавив про себя: «И мне, видимо, тоже».

— Я понял, — вздохнул несчастный Вениамин и развернулся в сторону лестницы.

Я провожал его ссутулившуюся спину взглядом, как вдруг на первом этаже послышался оглушающий звон бьющегося стекла.

Схватив из кармана телефон, набрал Котову.

— Что это? — коротко спросил.

— Зелёные пробрались на территорию, прочесываем, — напряженно проговорил он, прерываемый шумом ветра.

— На какую, к херам территорию, Котов⁈ Быстро людей в дом!

— За мной! — услышал нервный окрик Игоря.

И стоило на долю секунды вновь ощутить контроль над ситуацией, как до меня донесся еще один звук, выбивающий почву из-под ног.

Вскрик.

Кричала Маша.